yourfriend

Разожми пальцы. Твоя ладонь разжимается, распускаются цветы, разлетаются птицы, юбка танцовщицы вспыхивает алым и опадает. Твоя ценность не определяется моим одобрением или чужим поцелуем.

Взаимности здесь не может быть в принципе.

если я протяну к тебе сжатый кулак, то в нем может оказаться конфета, таблетка, канцелярская кнопка, жук или ничего. зачем ты ко мне приходишь? в моем доме тебе нечего делать - здесь есть только книги, телевизоры, компьютеры, любое средство побега обретает воплощение в этом месте (кроме тех средств, которые охотятся потом за тобой после наступления темноты). я лежу, обнявшись с котом, который боится всего на свете, начиная с целлофановых пакетов и заканчивая мной, и, чтобы слышать хотя бы что-то, слушаю как в соседней комнате играет телевизор. думай,- говорю я,-думай о другом как горит закат, каждый закат горит так, что в глазах жжет, жжет в груди, человек, объятый пламенем смотрит с пылащего диска солнца, человек смеется, его голова похожа на цветок с бесконечным количеством лепестков. к…

на самом деле, любить очень легко. трудно держать оборону, проектировать рвы и бойницы, бежать в страхе. надеяться на благоприятный исход, пока тебя держат на мушке. если позволить себе любить кого-то, может оказаться, что любви, которую ты привыкла выдавать порционно, будто во время бешенного дефицита, может хватить хотя бы на какое-то количество людей. ведь на самом деле нет никакого дефицита. любовь - это не драгметалл и не ценные акции. может быть, необязательно пытаться докопаться до чистой истины, объяснять все эти механизмы, как заведенная, в поиске оправдания и иллюзии контроля. мы все когда-то были язычниками. я никак не могу объяснить тебе, ты никогда мне не веришь. в любви к тебе нет жажды обладания, я не хочу хватать тебя жадными руками, ставить на тебя клеймо, надевать на теб…

хорошие дни сменяются плохими днями, днями серыми, синими, желтыми. бывают дни, когда я о тебе даже не вспоминаю, а всего лишь полгода назад не проходило ни дня без воспоминаний о твоем голосе. я помню, мне было шесть лет или около того. ты говорил, что за пределами одеяла нас поджидает монстр, а потом высовывал голову и кричал, будто от боли. я плакала и просила тебя прекратить, затаскивала тебя обратно под одеяло, обнимала, пока ты смеялся. где-то внутри я понимала, что это такая игра, но в некоторые моменты мне казалось, что ты и в самом деле вот-вот умрешь. я так долго была твоим сообщником, твоим защитником, пока не поняла, что защищаться нужно от тебя. с тобой я держала свои компактные уязвимые правды поближе к телу, сжимала их покрепче. мой брат тоже любит картину девятый вал, може…

a poltergeist woman

moves chairs in your apartment

rocks a crib

puts on a kettle

cleans up crumbs

with featherweight touches she

adjusts your bed

barely there presence

always ready to shrink into the darkness

in movies poltergeists

cast bruises and rip skin

unapologetic hectic wicked

evil

impossible to ignore

impossible to hurt

but only in movies

a poltergeist woman

a mournful face in the corner of your family picture

somewhere between the smiling husband and someone's aunt

you don't see her

until you look very carefully

a poltergeist woman

a police report or a gravestone

bloodied little mouth

sewn with marital duty and fear

her life was

a thunderstorm so quiet

no one noticed it

Жила-была девочка. Она была очень одинока и совсем не понимала людей, но очень их любила. Потом она научилась читать и все стало хорошо, она уже не была одинока (это все иллюзия), у неё больше не было ног и рук, не было тела, она была быстрая, как мысль, невесомая, бесконечная (будь ещё тише), она могла плакать и смеяться (она слишком боялась плакать или смеяться). Девочка разговаривала с деревьями и слушала чужие истории (девочка знала, что ее невозможно любить), и надеялась однажды быть хотя бы кем-то. Но она не могла быть кем-то - она ведь никогда не существовала сама по себе, она умела быть или персонажем книги, или дочерью, или подругой. Она не могла быть настоящей девочкой, потому что она не была уверена, что существует на самом деле. Поэтому девочка долго училась повторять за други…

нашла запись в своем старом дневнике за октябрь 2013 года, которая меня очень развеселила:

что я могу сказать. на этой планете прошло уже три года, но быть идиоткой все еще невыгодно.

я помню, мне было шесть лет . ты говорил, что за пределами одеяла нас поджидает монстр, а потом высовывал голову и кричал, будто от боли. я плакала и просила тебя прекратить, затаскивала тебя обратно под одеяло, обнимала, пока ты смеялся. где-то внутри я понимала, что это такая игра, но в некоторые моменты мне казалось, что ты и в самом деле вот-вот умрешь. я была твоим сообщником, твоим защитником, пока не поняла, что защищаться нужно от тебя. как-то ты попросил сказать все "плохие" слова, которые я знаю, я соврала, ты сделал вид, что поверил. мне было двенадцать или что-то вроде того. ты сказал, что когда мы используем нецензурную лексику, то тратим энергию, отдаем, истощаемся. я всегда держала с тобой свои маленькие правды поближе к телу, и в тот момент я сжала их еще крепче. я не знаю…

где-то часы отсчитывают время, пересыпается песок, сжимает нас, сжимает, сжимает. мы никогда больше не увидимся. каждое предательство, каждая провинность останутся неискупленными. я знаю, что искупления нет, это понятие было внедрено в нас, как и вина, и ненависть, но я надеялась на что-то. я пытаюсь понять других людей, потому что таким образом я, может быть, смогу понять себя (и тебя). если взять одну субъективную реальность и сравнить ее с другой субъективной реальностью, то есть шанс хотя бы вскользь коснуться края объективности. я не могу никого защитить, я не могу защитить даже себя. у меня эмоциональная мощность мокрицы и я боюсь подумать, что испытывают те люди, у кого она выше. как они вообще живут? я тут думала написать кое-кому, время, наверное, пришло. это будет самый простой…