Канат Канака

Доселе благовоспитанный стих держу я от окружающих втайне. Каждую букву, что держит язык, как таблетки димедрола глотаю. Простуженный разум желает спать и долго спать, под присмотром больницы. Забыты стихи, чернила, тетрадь. Мне Цветаева в Елабуге снится. Кто я? – кто она? – пред светлой землёй Елабуги, не пустившая дальше себя… наградив мне горло петлёй и мукой отпустит, если не раньше… Поскольку голос и разум мой спит под присмотром сестёр и стеарина, Елабуге здесь полагается быть и с главною героиней Мариной. Знакомые лица односельчан всплывают в поверхность. Подле природа Елабужская. Вот старый причал. – О, как у меня, тебя слишком много! Падает точка на лист, как звезда. Поля на тетрадях, словно равнина. В лужах дорога. Седая изба встречает гостя, как злая Марина. Не упрекну ни слово…

Пускай бежит, как с моего крыльца, с пустынного стола, где неизбежно быть изгнанным, в созвездие стрельца: Париж! Целую очень-очень нежно! Моё перо преследует Париж и вслед ему кричит, чуть задыхаясь: – Тебя строка, покуда ты паришь в уме, настигнет, словно пуля злая… Полюбопытствует француз-жандарм: …куда ведёт по улицам зловонным и оголённым… мимо горожан и дам перо: на рю-Руве (условно). Париж, дай мне увидеть нищету твоих кварталов и дворов пустынность, и легкими, как воздух, на лету вдохнуть, что от Марины сохранилось. Дай отшагать по улицам твоим, проделать путь Цветаевой Марины моим ботинкам. Папиросный дым во мне оставит след неизгладимый. Поймав себя на том, что всё твоё принадлежит перу беспрекословно, я напишу: «Париж, твоё чело голодное насупилось сурово». С безвыходной и буду…

Представшей плахой под моим крыльцом, глаголу, дав военную присягу, не ровня, той, не связанной родством, злорадствующей посвящаю Прагу. Когда бы быт не дёргал, не терзал, не вытеснял, не вынуждал, то вовсе она б жила, где Карлов мост, вокзал забыв ведущий к станции Мокропсы. На пустыри, не радующий взор, куда летит, на трубы, в захолустье бытонеустройства – строка, на всё: смотрю с какой-то непомерной грустью. Брала себе, то прогоняла прочь, ужо забыв вчерашнее.… За шторы лицо я прячу. Боязно на ночь посматривать, где за окном Вшеноры. Похлопотать, помучиться пред тем, как иждивенья выдадут. О, бедность с объятьями встречай. Бери, владей, покамест не исчезло и не делось. Кради её и у неё, что есть возьми себе, в себя, как можно щедро, чужая Прага, что лежит окрест неё её, придвинься и от…

Бросаясь в дождь и в ночь, мне шапочно-знакомый по Гётевским стихам, ворчун и исполин, варимый на котле пространством заоконным, вошёл в моё окно Цветаевский Берлин. Опрятен, как никто другой: благовоспитан. Присел вблизи окна и долго не смотрел. Я кофе заварил и мышьячка подсыпал. Он кофеин отверг. Лицом посуровел. Посол мышей и крыс издёрган был немало. Мой вид ли ужасал, иль дождь его пугал. Как только срок истёк, все крысы из подвала стремглав пустились прочь, куда флейтист их звал. Незлобен был Берлин, послушен и покладист. Покуривал табак. На Траутенауштрассе нас понесло в ночи. – Вернитесь! – раздавалось в наш адрес позади. То, стало быть, сосед. Переборов грозу остановились возле «Прагердиле». Дождь стих. К рассвету дело шло. Мы накупили роз в ларьке. Бросали розы к Бугаева ногам.…

Тоскливо на душе и человеку тошно в уме держать и знать безвыходность свою. В толкучке, в череде ночей и дней, возможно, увидит человек о нём печаль мою. Так покупатель ждёт у лавки продавщицу, которая нейдёт. Поэт потачки ждёт. Помедлив, продавец придёт, продаст вещицу. Лишь муза не придёт, засим поэт уснёт. Не редкого ума и ветхих фолиантов владелец почему-нибудь прочтёт стихи. За тем, что автор строк и молод, и талантлив и только ученик учебников (АПЧХИ!)?! Не только ученик, но мученик и узник пера, слуга и раб, на каторге стола в оковах и цепях, который служит музе, владычице своей, без умысла и зла. Он пишет, или как зовут процесс писанья, стихи, когда уже не хочется стихов. Таков удел певца. Читаю и листаю, он далеко пойдёт. Он вовсе не плохой. Меж ним и музой нет разлада. Каждый зн…

О, как велик и одинок, недосягаем и невидим! – О, Мандельштам! – О, как он мог всё знать и наперёд предвидеть?! Мы не узнаем, не поймём сей сути действий и трагедий, чтоб лишним звуком стать при нём, пред жертвой будущих столетий. Ещё он жив, вполне здоров, ещё младой, ещё не гений… Вот слышу стук его шагов и первый вдох стихотворений. Вот ни на что похожий лоб внимательно глядит из детства, как с телескопа. Что он ждёт среди добра, среди злодейства? Поверх земли сквозь ночь летя, свой гнев убийцам насылая, уже – любимое дитя – предвидит смерть и сострадает. Не преуспевший мозг ни в чём, особенно стремится к свету, досель не найденным ключом пытаясь вскрыть сундук с секретом. Над ним, над всем, что было им, недомогая от простуды, мой голос, словно голый дым, несется, потеряв рассудок. Что…

Осип Мандельштам самый крупный поэт двадцатого века, я бы даже сказал самый крупный поэт лирики. Удивительно, но у Мандельштама, у такого крупного поэта, нет поэм, нет крупных, больших и долгих текстов. Еще меня поражает, что у Мандельштама, как и у Гумилёва, как и у Цветаевой – нет могилы. Внутренне расколотый, противоречивый, виртуозный, невыносимый – Мандельштам был не по зубам своим современникам. Современники, конечно, Мандельштама ценили, как поэта, но мало кто понимал его стихи. Тот же Ходасевич про книгу «Тристиа» говорил, что даже сам Мандельштам не сможет расшифровать все свои стихи, когда в этой книжке, собственно, и нечего расшифровывать, все лежит на поверхности. Мандельштам – это, прежде всего, тоска по мировой культуре. В его текстах много чего есть из эпохи возрождения, ср…

С утра никто не приходил к соседу. Он в коридоре важничал, ходил, курил, стоял, вёл скучную беседу, ногою сигарету затушил. Он съел с утра, что вечером на ужин жена ему в пакете принесла. Он был хорошим, но неверным мужем, за что и невзлюбила медсестра. Врач говорила, что ему куренье вредит, что кофе нужно исключить из рациона ради исцеленья недуга. Он не перестал курить, но кофе бросил. Съел немного фруктов. Поспал. В обед проснулся. Вышел вон. Принёс с ларька какие-то продукты. Ушёл болтать с женою в телефон. «Ало! Галина? Это я Володя. Ты это что, не узнаёшь меня? Володя я. Да, я сейчас свободен, вот и звоню. Как у тебя дела? Я ничего, лежу. Тут знаешь, скучно. И телевизор не с кем посмотреть. Лечусь. Дай Бог, чтоб всё благополучно. Пришла и наша очередь стареть. Ну что? что не начинай…

Законный обитатель строк глядит сурово и надменно, с пером в руке, мотая срок последних дней в стенах тюремных. Кому минуло тридцать пять, не суждено увидеть старость. Кого грозятся расстрелять… Но как же я с тобой расстанусь? Я не желаю, не хочу мириться с участью расстрела! Я воспрещаю палачу вершить Таганцевское дело! Уж лучше в Африку иди, скитайся по пескам Сахары, чем с пулею лежать в груди у речки Лубья бездыханно. Где не достанет никогда свинец ГубЧК смертельный. Пускай горит твоя звезда, не угасая во вселенной! Лежишь, отбыв [тяжёлый путь, отважный путь конкистадора]… Лежишь, поймав, сражённый, в грудь свинец, откашливаешь горло… А может быть, да, может быть, ты спасся от коварства Нила, и здравствуешь?! Тебя убить у власти воли не хватило? 28 октября 2006 годасело Чапаевск © Кан…

Гульжан Алишеровне Каскеевой Вот он, какой отягощённый двадцать девятый марта день. Мараю белый лист казённый на каторге стола и стен. У, как темно и душу студит окно на двор. Рассвет далёк. Пущай герой меня забудет и выйдет за пределы строк. Мне опостылело ночами худому смыслу вопреки, морочить голову стихами и пачкать зря черновики. Сидеть в отчаянной пустыне стола, покуда нездоров. Пускай герой меня покинет и выйдет за пределы слов. Слагатель из меня не вышел. Себя же сам изжил, извёл язык. Перо давно не пишет. Я не хочу писать на стол. Звезда не водится в темнице ночи. До ужаса темно. Сижу. Пол третьего. Не спиться. Окно собой поглощено. У неба выпросить пощады и выйти вон – легко сказать. Лишь ночь, как пионер вожатый, следит затем, кто должен спать. В палате скудной и нелепой старик…