Джамиля Стехликова

И смерть всадив по рукоять,

потом - ещё, ещё, ругаясь истово,

не испугался - "Нас, брат, не поймать,

ну, что уставился? Тикай по Байсеитовой!

Моя - Курмангазы, туда рвану,

смотри не помогай, вдруг опознает!"

Так бытия чудесного струну

охотящийся зверь перетинает,

районы разделив - "Твоё, моё,

менты крышуют, больше дай им в лапу!"

Там, где богатство, там и вороньё,

берущее с налета и нахрапом.

Увидел и убил и был таков,

как агнца... В Алматы жить стало трудно

под крик стрижа, под пеной облаков

в крови твоей, но танец узкогрудый

дорожкою шагов, и твой полёт

не перебить - как вечное паренье

орла над степью… Жизнь из жил течёт

на тротуар, лишь красота нетленна.

Прошедшее нам оставляет тени, Пенаты, Лары с осторожной жизнью в загибах штор пережидают время, при встречах с нами глядя с укоризнойвотще, в ничьи глаза не попадая, но озираясь с детским любопытством - как будто на плечах по попугаю несём мы во знаменье сибаритства.Чем больше поколений в одном доме - тем их присутствие необоримей, и старый шкаф с порядком книг знакомым с осанкой Санчо Пансы-побратимаиз меди ручку подавая шаром, спиной упёршись в стену для отваги, на голове несёт два самовара гостям, которых уже нет. Бумаги,исписанные почерком всезнайки, хранит в себе трудяга застеклённый, в упрямом ожиданьи рук хозяйских распахивает дверца отрешенно,роняя солнечного зайца на пол, узор ковра затягивая в танец, играя: тут - Венеция, Неаполь - южнее. Его мир углов карманени нянчит нас в объ…

Казахов с казакáми раз Уинстон Черчилль перепутал - Сатпаев объяснил – „Чубаст казак, усатый, с самокруткой,но табачок с казахом врозь у петушиного соседа.“ Британец, опёршись на трость задумался - Как всё знакомо! -Империя опять растет, границы все - передовая, когда во имя кровь течет, победа - башня крепостнаяи в каждой - караульных рать… „А казаки вам, верно, братья?“ - спросил премьер, чтоб не молчать. Тут вспомнил слободу казачьюКаныш-ага в Алма-Ате и улыбнулся: „Это войско! у нас один учитель – степь, но дух у них иной – ковбойский…“ 2 Алмас родился на Лесной - теперь Шарипова - в бараке, сияли стены белизной, но во дворе катались дракимежду дошкольной мелюзгой, шпаной волчистей классом выше, блатными с финкой под полой и ментовско-казачьей „крышей“,с которой спелись паханы - кто р…

Ночь рассветом прошибает как ознобом - сновиденьем вьявь, с открытыми глазами - он - батыр – внук Ордабая! Слух острей, цветнее зренье острозубей и багрянейгалстуков и первомая капля крови как предтеча солнечного восхожденья над Тянь-Шань. Алмас внимает разнобег казахской речи под кумысное броженье,вторит. Братья - молчаливей, пьют шубат, собаку гладят и мечтают чабанами по горам скакать, не глядя на девчонок бледнолицых, паф! - и застрелить лисицу.Утро – мыто-перемыто, лето – пето-перепето, степь - перекати-копыто, дед и сыновья с рассветом целиною родовою гонят стадо к водопою.Щиплют нежные отары рыжие вихры предгорий в шапке из тяньшанских елей узкогрудых. Гвалт кокпара выстрелил, гортань ущелья вымыл, журавли взлетелис криком взбудоражив паству. Кони пятятся и пенят с братьями как в п…

Десять лет в одной конторе В Алмате гороголовой зеленеющей за шторой замредакторской столовойБаймухан-ата ведомый словно femme fatale желаньем как-то выжить - от детдома до „Восстанем!“ и „Воспрянем!“местных новостей в газете Социалистік Казахстана за границы трафарета никогда не вышел. Прямов чудо-город из деревни не дойдешь свободомыслящ, так качаюся деревья как спина под коромыслом,не теряя равновесья под двойною ношей страха, опечатайся – бесчестья нет страшнее для казаха –может быть и расстреляют, или своего не ловят? Мысль хромая припадает как бессонье к изголовьюрядом с чёрным телефоном - вдруг позвонят шутки ради? Ночью каждый осуждённей и безбранней как в детсаде…Ах, давно в ауле не был! Имилхан-апай сажает груши сладкие как небыль… На заросшие жайляуродичи откочевали, брат Мухам…

Где Памир выносит камень к небу тысячью Сизифов, синим нисходя Тянь-Шанем в золотые степи скифовс детства знаю гор вершины, к ночи тронутые кровью, медленный шаг лошадиный вверх ущельем - к изголовьюАзии. Единорогом снежным шествует Хан Тенгри над заброшенной дорогой с шелком через наш райцентр -городок Токмак на низком, вонной коноплей заросшем, левом берегу киргизском реки Чу. Лошадки с ношейповорот срезая браво вырвав повода уходят к яблоням Ргайты направо, на казахские угодья.На каникулах в ауле я скучаю по квартире алматинской, венских стульях, но у предков - жизнь пошире,путь - верхом. Переносимей легкость бытия степного, ибо ищут пилиграмы под небесной юртой крова,скорым шагом или рысью горизонт пересекая чай пьют с каймаком и высью, празднуя кочевье в мае...Шутят, что среди наездн…

Горы в морщинах ущелий прячут весенние слёзы. Прыгаю как на качелях на лохмаче Каракозе,высокомерно двугорбом - мягко жуёт сладкий клевер айыр түйе с тяжкой торбой. Слушаю глядя на севервздохи деревьев в шеренге тонущей за поворотом, поднятой как бом-брам-стеньги Каракемeра. „Охота!Ал, жігіттер!“ Лошадь лихо дед погоняет на берег неторопливой и тихой Чу, в чьи глаза словно в Терексолнце глядится. Вдруг утка с кряканьем в небо уходит - лай до потери рассудка - стая вверху хороводит -пять следопытов и двадцать выстрелов. Пёс прибегает раз лишь. Легко догадаться, кто попал в цель. Фронтоваяшкола покрепче у дяди Мухаметжана. В двух войнах выстоял всех и вся ради. Люд словно цвет зверобойныйвечен. „Гляди-ка - за речкой город Токмак, кок-сагыза грядки, на склонах - овечки и Алатау. Киргизыздесь…

Там на Гардéтт - на правой длани бога - Мирó играет с небом в преферанс, на левой длани - по одной дороге - толпится крышами Сен-Поль-де-Ванс,и между ними на доске качелей взлетая стоя, вижу синеву - от тьмы морской до голубой и белой в кудряшках облаков, как в дежавю́.Прованс, в какой-то позапрошлой жизни, где тени греков этой тропкой шли, Шагал родился в Витебске. В корзине его сюда три Музы принесли.О Белла, о Вирджиния, о Вава, Песнь Песней наготой заполонив парите над лазурью вод и ржавой сиеною целуете залив.О Ницца, ты четвертой пенной музой Марку Захаровичу пела всласть, в твой порт гудя входили сухогрузы и ты вздыхала морем – заждаласьлюбовников, как Пикассо огромных, и путешественников - малых сих, горячие ступни им лижут волны и семенит собакой верной стих.Мистраль в ударе, син…

Дед читал Казправду в кухне с чаем в майке молодецкой, пятьдесят томов научных кирпичей Большой советскойтам плечом к плечу с Кораном перепавшим по наследству выстроились, что охрана перед тьмою. По соседствукозырял буфет скрипучий Мойдодыру, хлюпал носом умывальник. Пузырь щучий плавательный двухколёсыйбабушка дала мне. Окунь был испуганно-глазастый, серебристый, толстобокий, вместо ног - живые ласты... В недрах кухонных клубится над ухой в большой кастрюле пар до потолка. Кренится ряд тарелок, карауля форточку в разгулье улиц с галдежом и баламутьем, пацанята в ТЮЗ рванули - там „Неуловимых“ крутят. Если дедушка не пустит - oкна высоко, но спрыгну. Мстители вперед, не трусте! Внуки памятник воздвигнут.По Калинина в Столичный завтра убегу из сада. Город - это безграничность, горы в персп…

На путях трамвайных город мой распят, канвой на пяльцах, лязг и скрип скороговорок, трехвагонных сострадальцевс детским садом и простудой, косиножками на стенках… Звон приходит ниоткуда с Карламарла на Шевченко,ленинградский двухприцепный на „потом“ и „раньше“ режет ходики дыханья. Цепкий двадцатиколесный скрежетoцепляет ойкумену нашего двора и арка откупоривает стены - там снаружи блещет сварка„Не смотреть, глаза испортишь!“ Бьет арык в бетонном ложе. Азию ампирный портик европейским зубом гложет.На диване как на бриге в море выходя с подружкой страшно в воду с борта прыгать выплывая на подушке.Чудеса - всегда проездом, что вагончики трамвая, в тьму пещерную подъезда прячемся мосты взрываяот пиратов, людоедов - дети капитана Гранта - от всевидящих соседок, иностранных консультантов...Рел…