КАНИКУЛЫ В АУЛЕ

Прошедшее нам оставляет тени, Пенаты, Лары с осторожной жизнью в загибах штор пережидают время, при встречах с нами глядя с укоризной

вотще, в ничьи глаза не попадая, но озираясь с детским любопытством - как будто на плечах по попугаю несём мы во знаменье сибаритства.

Чем больше поколений в одном доме - тем их присутствие необоримей, и старый шкаф с порядком книг знакомым с осанкой Санчо Пансы-побратима

из меди ручку подавая шаром, спиной упёршись в стену для отваги, на голове несёт два самовара гостям, которых уже нет. Бумаги,

исписанные почерком всезнайки, хранит в себе трудяга застеклённый, в упрямом ожиданьи рук хозяйских распахивает дверца отрешенно,

роняя солнечного зайца на пол, узор ковра затягивая в танец, играя: тут - Венеция, Неаполь - южнее. Его мир углов карманен

и нянчит нас в объятиях уюта, где сладок сон и умирать не страшно с письмом Сенеки, листиком цикуты и строем книг в пометках карандашных.

Но проще, беззаботнее, честнее взвалить свой скарб от нитки до кибитки на лошадей, за них спиной болея, и вспомнив кочевые пережитки,

пуститься по следам Коркыт-жырау, не оглянувшись на фонарь у дома и за три дня добраться на жайляу от окоёма взгляд до окоёма,

и выдохнув, вдохнуть из мирозданья так глубоко, как будто при рожденьи, вступая во владенья феодально по праву крови и происхожденья…

„Ну, размечталась! Юг не наш - кыргызов с горами и полями с анашою…“ Вечерний ветер рвёт струну кобыза, усталые верблюды дремлют стоя,

закат отрылся ранкой перочинной и дед зовет на помощь юрту ставить, как сладко спится на куске овчины, хотя и ломит в городских суставах!

Каникулы кончаются. Юпитер слезоточивый август предвещает, но знаю, как ребенок, по наитью, как птица, что вернусь в родную стаю.