КАРЛА-МАРЛА – КАРА-КЕМЕР Глава 11
Казахов с казакáми раз Уинстон Черчилль перепутал - Сатпаев объяснил – „Чубаст казак, усатый, с самокруткой,
но табачок с казахом врозь у петушиного соседа.“ Британец, опёршись на трость задумался - Как всё знакомо! -
Империя опять растет, границы все - передовая, когда во имя кровь течет, победа - башня крепостная
и в каждой - караульных рать… „А казаки вам, верно, братья?“ - спросил премьер, чтоб не молчать. Тут вспомнил слободу казачью
Каныш-ага в Алма-Ате и улыбнулся: „Это войско! у нас один учитель – степь, но дух у них иной – ковбойский…“ 2 Алмас родился на Лесной - теперь Шарипова - в бараке, сияли стены белизной, но во дворе катались драки
между дошкольной мелюзгой, шпаной волчистей классом выше, блатными с финкой под полой и ментовско-казачьей „крышей“,
с которой спелись паханы - кто рабствовал, рулить мечтает хотя бы кем-то. Все равны, но враг народу изменяет! -
В тридцатых это знали все и верили, что будет лучше, летит хитрец Алдар-косе на волке, машет погремушкой:
„Вставай народ, пришла пора вместо кочевья миром править, престолов кончилась игра из кона вон самодержавец!
Всем пролетариям, как я, у нас теперь везде дорога, на перекрестке бытия спеши сперва в райком, не к богу.“
3 Секретный кировский завод торпеды в трубах разгоняя, на задние как лев встает Узбекистан перегоняя.
Базар Никольский голосит луженой глоткой трёхрублевки, улыбки зубом золотит, ведет показ татуировки
меж пирамидами из дынь и помидоров, губ мясистей. Арбузо-семечной орды росли ряды после амнистий.
В садах за рынком прятал дом глаза оконные, ресницы с девичьим виноградом. В нём семейств с десяток жило. Птицы
здесь гнёзда вили каждый год, их тайно бабушка кормила и в голодуху. Огород родил исправно, луг косили,
сушили сено для зимы и набивали им подушки, а летом привозил кумыс Мухаметжан. С одной получки
никто б не выжил. Журналист собрату по перу поможет - и так же врач или артист - без сухарей не до художеств.
4 Благословенный камышит перед войной семейство принял, оштукатурен и покрыт ковром аульным посредине.
Матёрый ржавый гвоздь в стене портрета ждал над спинкой кресла в сороковом – не быть войне! - фуражку на него повесил
мой дед, служилый лейтенант воздушно неземного флота один из сорока был шанс спуститься с неба для пилота -
он получил его как в масть - но дальше, милый, осторожно! - стихи и проза дразнят власть не упрощая мира сложнось,
тебе б пропасть как плод в траву в надежде дать весной побеги… Cын Ордабая мастерству газеты отдал мир элегий
о детстве в доме над рекой, где по-казахски мама пела, фарси, пушту... О, упокой непогребённых в день расстрела,
о коих невозможна речь как будто не существовали! Тайну рождения стеречь весь век - что может быть печальней,
и так в душе погиб поэт у деда - он не смог ответить небытию, но предков след словно почувствовали дети -
Алмас, Булат и Малик. Сын, второй и третий - отклик рода - так говорил один акын слепой, седой, рыжебородый. 5 Детство военное, не плачь побереги молчаньем силу влезть на дворовый карагач спрятать под ветхие стропила
дневник искателя монет караханидских или римских, свёклу жевать вместо конфет и своим первым фотоснимком
схватить в шальной реке весло и жизнью овладеть как лодкой не только хлебом, ремеслом жить, но и божьею наводкой,
когда сама решает кисть, где будет пиршествовать краска и даже слово вроде брысь из кляксы делает Аляску,
и смерть тирана - первый вдох самостоятельный как чудо свободы, кто воскрес, кдо сдох картина - поцелуй Иуды
божественного Джотто. Миг дыханье вышибает фразой „Товарищ Сталин…“ Огнь проник как саксофонный выкрик джаза
в каркасно-камышовый рай - отец сдаёт в печать газету, мать слушает, как ткёт курай по бархату… Век канул в Лету,
но его чёрно-белый след на фотографиях прилежных льет вперемешку тьму и свет на нас неисправимо прежних.
По Казахстану колеся c Европой - вторим мирозданью, и в восемьдесят мудрость вся - в неукротимости познанья.
Рисунок Алмас Ордабаев