Канат Канака

Возгоревав цветёт вишнёвый сад. Хозяйка дома норовит уехать. Нельзя ли сесть за стол и написать про сад вишнёвый несколько цитат?! Но деликатно возражает Чехов. Вот косточку вишнёвую нашёл. Луна взошла или ушла в засаду. Нет сада здесь. И врать не хорошо. Но сад мне нужен. Я иду по саду. (Из мёртвых сад восстанет, как не раз за гранью смысла вещи воскрешались. Так почему не расцвести сейчас, не возомнить себя вишнёвым садом?!) Сад, вопреки, цветёт и будет жив. – Эй, дровосек гуляй: точи топорик! – кричит хозяйка саду супротив. Вишнёвый сад не слышит и не вторит. Лепечет сад: моя строка молчит. Накроем стол, давай, устроим праздник. Высокородный сад велеречив. По дереву стучу, чтобы не сглазить. Смотрю за садом. Вымышленный сад, пусть скачет сам, освобожу поводья. Осталось мне вослед лишь…

Вот яблоко. И дерево в саду. Беру строфу не с дерева, а с сада и по листу перо мое веду, так входят в ад или идут из ада. Вот так-то брат. Берусь в такую рань, с утра, со сна, описывать природу двора. Как есть (и это дело дрянь) пишу про двор в погожую субботу. Чудесный день для отдыха. Кому посвящены труды ребёнка знает один ребёнок. Сильному уму не разъяснишь, почём дитя страдает. Кто видит двор, в открытую ладонь кладёт ладонь и с замираньем в сердце, он смотрит, как легко летят в огонь и тлеют листья. Так уходит детство. То детство, где неугомонный мяч бьёт стёкла окон и гневит соседа, и где уходит в осень карагач, не оставляя за собою следа. То детство, где родителю в упрек не ставит отпрыск стены интерната. То детство вдоль Чапаевских дорог приводит на порог военкомата того кто смот…

Однажды утром на заре я видел, как луна спустилась с небес… В озябшем октябре какая-то есть всё же сила любви и дружбы. Да, луна во всей красе, во всём объёме была моим глазам дана, чтоб кто-нибудь другой в истоме глядел на общую луну, как я, и тратил своё зренье на круг луны и ширину, иль сочинял стихотворенье. Сегодня подойдя к окну, переборов свою сонливость, надеялся застать луну, но в этот раз не получилось. Стою и вот смотрю в окно, один с горячей чашкой чая. Что мне увидеть суждено, ведь что-нибудь да означает. Вот обратился в листопад октябрь, с ликом непогожим льёт дождь, вновь опадает сад и не даёт пройти прохожим. Гармония живет во всём, в дожде, в саду и в листопаде. «Любовь похожая на сон» с утра магнитофон заладил. И дождь, и сад, и листопад – в чертах осеннего сезона... Как…

Свою лагерную прозу о самом себе, опоздавший в поэзии, Варлам Шаламов, у которого было за плечами два ареста и три срока лагеря в 1929 (три года лагеря) и в 1937 (пять лет, к этому сроку после ему уже добавят еще десять лет лагеря) писал двадцать лет, с 1953 года по 1973, куда вошли шестнадцать рассказов о лагерной жизни, в которой он провел, в общей сложности, семнадцать лет, где ощущается этическая высота сочинения и звучит тихий, спокойный, холодный тон голоса автора, без надрыва и крика. Шаламов словно не участвовал в лагерной жизни, а наблюдал, был свидетелем...

У октября (недели день четверг) лицо Нерона. Пусть Нерон не злится. Бредет по скверу старый человек и смотрит, как летят с деревьев листья. Пока листу за утро не скормлю осенние предутренние строки, то поглядит на грубую скамью герой строфы, то на фонарь двурогий. Что он тут делает? – не надо знать. Моя рука вольна и беспощадна затем, чтобы из ниоткуда звать в стихотворенье, что растёт не складно. Кого? – героя, что добыт извне, где сквера нет, и не было, в помине. Но где-то здесь он теплится в окне и сквер ему принадлежит отныне. Он дышит так, что каждому дай Бог и терпит вес стареющего тела. Надев на плечи скудный свитерок бредет, сутулясь, просто так, без дела. Он был землёй: не моего ума, и говорил с людьми заморской речью. – Как это так? – вы спросите меня. Вы спросите, а я вам не от…

Андрей Платонов, на моей памяти, единственный писатель, чьи книги я прочитал одну за другой: «Песчаная учительница», «Потомки солнца», «Эфирный трактат», «Джан», «Маркун», «Епифанские шлюзы», «Ювенильное море», «Чевенгур», «Котлован». У меня постоянно было ощущение, что я читаю высокую поэзию. Это было счастье. Я никак не мог утолить свою жажду на прозу совершенного, гениального писателя. И вот это всё притом, что проза Андрея Платонова – это мучение, это такая мука, которая выходит за пределы прозы, литературы. Ведь в прозе Андрея Платонова мучается не только пространство, природа, паровоз, человек, но и читатель тоже. Меня в данном случае спасло лишь только то, что я не искатель смысла, а красоты. В прозе Андрея Платонова поражает в широком и общем смысле – язык. В том, как складывает с…

В бревенчатом скудном дому,
прогнившим и людом, и срамом,
соседям, живущем в углу:
Марина, как выживший мамонт.

Благословляю, бабочка! Лети
к своим цветам, в свой сад и сновиденье.
Наскучила тебе зима. Прости,
что не внести тебя в стихотворенье.

© Канат Канака

Пущу бумагу на расход и исковеркаю страницу. Пусть благородный Дон Кихот не обойдет мою станицу. Покроют тучи небосвод, когда – не без моей подачи – в станицу всадник завернет на сухопарой тощей кляче. Надменный устремляя взор на двор, на бугорке стоящий, вошел на постоялый двор на Росинанте – старой кляче. Как худощав и сухопар лицом и телом. К Дульсинее пока скакал, пока спасал других, вновь разминулся с нею. Речь Дон Кихота высока. Честной народ над ним смеётся. Нет Санчо Пансо, так меня возьми своим оруженосцем! Отправлюсь на осле в поход, чтоб с мельницами ветреными сразиться! Долг пера отныне – тебе служить. Ох, Дон Кихот, ничьё внимание привлечь не смог и не повергли в ужас, его возвышенная речь и неказистая наружность, людей. Он все равно любим, и даже маленьким ребенком, что насм…

Вам никогда не было интересно, какого это служить гению, быть супругом или женой гения? В последние годы жизни Софья Андреевна, жена Льва Николаевича, а она была сильной характером, как и Толстой, была нездорова. А как тут быть здоровой нервами, когда на ней держался весь гигантский дом, всё домашнее хозяйство, дети, внуки, еще издательские дела Толстого, она по много раз переписывала его труды, а тут еще лезли бесконечно ничего не понимающие, противные ей, крестьяне, которые без спроса постоянно рубят лес, воруют деревья, они для нее полная темнота, безликая масса, до которой невозможно достучаться: «Эй, люди! Так делать нельзя! Вы попросите у нас, мы вам дадим! Так больше не делайте!», а они все равно лезут рубить лес, а Лёва ещё их любит и говорит надо быть вот таким, потом говорит ден…