lyric

Говорят, индейцы до Колумба жили не по-западному глупо: ели соплеменников, жевали листья коки, запивая колой. Ничего другого не желали — всё им было в жизни по-приколу: голышом купаться до заката, для любимой женщины из горла огнедышащего каменного брата добывать горящие цветы. Но пришли испанские изгои, и внушили местным колонисты: вы существовали год из года нецивилизованно и низко — на пороге век шестнадцатый! Как они, входя в чужие храмы, деликатно вытирали ноги о расстеленную тряпкой на пороге, об открытую, как колотая рана, веру недоразвитого мира в бога, вызывающего дождь! Так и ты входила в мой убогий, суеверием наполненный мирок, где простой какао-порошок был напитком, что даруют боги. Где забытые тобою на пороге, увядающие в сумраке цветы загорались с верой в то, что ты, как Кол…

Так вот, Дорн. Стыц-стыц-амен. Разве это чисто технически не устарело?

MEMENTO

Когда я мир покину,
с гитарой схороните
мой прах в песках равнины.

Когда я мир покину
среди росистой мяты,
у рощи апельсинной.

Пусть мое сердце станет
флюгаркой на ветру,
когда я мир покину.

Когда умру...

Перевод И. Тыняновой

***

Когда умру,
схороните меня с гитарой
в речном песке.

Когда умру...
В апельсиновой роще старой,
в любом цветке.

Когда умру,
буду флюгером я на крыше,
на ветру.

Тише...
когда умру!

Перевод М. Самаева

Как вы считаете, какой перевод лучше? И почему второй лучше:) Объясните, почему второй перевод ритмически совершенней и прекраснее.

"Подойди к продавщице, скажи: "гондон",
это просто такое слово, пойди, скажи".
Я подхожу к лотку и говорю: "бидон".
Ложь порождает ложь. Жизнь состоит из лжи.

"Если в нее помочиться, живот разнесет
и родится ребенок. Вот, журнал посмотри,
как это нужно делать. Только сопли утри".
Саша, Петя и Феликс. Никто меня не спасет.
Нет, не смотри, беги –
это твои враги.

В чем отличье кита от рыбы? – Не отвечай.
Они над тобой смеются. Господи Боже мой!
Дома готовят обед. На примусе греют чай.
Мама кричит в окно: "Боря! Пора домой!"

2005

Пирожное с кремом И если я учился в школе, то ради мамы. Дело в том, что, грамоты не зная, поневоле она расписывалась маленьким крестом. И если я увидел мир полдневный, чужие города, то только ради мамы — из деревни она не выезжала никуда. И вот вчера я вышел погулять, повел в кафе свою слепую мать... Присаживайтесь рядом, я готов для вас сегодня сделать невозможное: просите — всё дадут без лишних слов — и даже с кремом принесут пирожное. Перевод Романа Стефа Лошадиная лихорадка Моя мать целовала меня. Весь ее: с головы до пят. И, прекратив целовать, целовать принималась опять. Время шло, и прошли времена. Мой отец все стоял вдалеке — ни надежды и ни ожиданья, что приблизится он иль приближусь я сам,— и никогда не позволил руке прикоснуться к моим волосам — заскорузлой руке, осязавшей лиш…

Дикие голуби — символы хаоса. Если поутру к вам на водосток подкатили два диких голубя, вы с удивлением откроете для себя, что не все мамонты вымерли. Не это ли парочка компактных пархатых мамонтят, алчущих сделать ваше утро невыносимым? Так я начал беспокоиться и перестал жить. Каждый день ровно в шесть я просыпался на зов — стучать по жестяному барабану навеса. Мои попытки не оставили равнодушными соседей, и уже через пару дней они вступили в нашу группу — играть ноктюрн на флейте водосточных труб. Голуби, как вы понимаете, нам аккомпанировали. Так я вставал, что ваш Солженицын в тюрьме с первыми петухами. Вставал с мыслью: воистину Пикассо не ведал, что творил, когда рисовал голубку Мира. Дикие голуби — глас горних труб, миниатюрная звуковая модель гибели Помпеи. Всё, что они оставляют…

Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос.
Я вижу не то, во что ты одета, а ровный снег.
И это не комната, где мы сидим, но полюс;
плюс наши следы ведут от него, а не к.

Когда-то я знал на память все краски спектра.
Теперь различаю лишь белый, врача смутив.
Но даже ежели песенка вправду спета,
от нее остается еще мотив.

Я рад бы лечь рядом с тобою, но это -- роскошь.
Если я лягу, то -- с дерном заподлицо.
И всхлипнет старушка в избушке на курьих ножках
и сварит всмятку себе яйцо.

Раньше, пятно посадив, я мог посыпать щелочь.
Это всегда помогало, как тальк прыщу.
Теперь вокруг тебя волнами ходит сволочь.
Ты носишь светлые платья. И я грущу.

<1993>

Это было давно на колючей от снега земле,
где пространство само тяготело к зиме.
Я был полным придурком от пят до ланит,
ибо белый, ты знаешь, немного полнит.

С той поры я успел и простыть, и простить.
Я успел намотать свои сопли на стих.
Что до сердца, точнее, осколка (тупого, при этом) —
не глядись в него долго. Плохая примета.

Я к тебе прирастаю, как сваи к земле.
Перелётные стаи — к седьмому насесту.
Обрастая корнями и мудростью лет.
Обретая второе дыхание сердца.

Я узнал, на каком языке в тишине
говорить со Всевышним, как надо молиться.
И глаза мои стали, ты веришь ли, нет,
различать в темноте незнакомые лица

чудотворных икон. Я ношу на себе
твоё имя как крест, как заветную тайну.
Это чувство теперь всё сильней и сильней.
Я к тебе прирастаю.

постучи по мне, как по дереву,
и услышишь звон:
пустота предельная.
торчево. музло.

в этом мире ярости
я — большая глушь.
приходи, порадуйся.
если хошь, послушь.

постучи по клавишам
где-то под ребром.
я смирен, как ландыши
в мире диких роз.