lyric

я памятник, я памятник, я память
воздвиг на пьедестал,
куда поставить?
повсюду эти тёмные материи.
я памятник утрате и потере.

я матери, рыдающей по чаду.
я грешнику, не знавшему пощады.
сетчатке, выгорающей на солнце.
я памятник, я маятник,
я совесть…

Я проснулся и спросил легкое: — Какое же ты легкое, когда такое тяжелое? «Не тяжелее сердца, — оно могло бы ответить, — И не легче головы». Потом вдруг начало трясти. Пол вообразил себя палубой. И хотя землетрясение было совсем легким, легче легкого, головы и сердца, почему-то все трое, когда их тряхнуло, трухнули. Не то, чтобы я испугался, просто ёкнули мои любимые органы, будто бабочки в животе попросились наружу. Я понял, что совершенно не готов что-то делать. Вспомнил про ванную, в которой топиться, и дубовые столы, по которым стучать. Вспомнил, как люди в панике выбегают на улицу и толпятся. Сам я в тот миг мог только судорожно перебирать слова. Если бы каждое оказалось на вес золото, я бы размозжил ими голову. Тем временем, трясти перестало, и мысли снова пришли в себя. Солнышко све…

ни безносый убийца Гестаса, ни всадник Понтийский.
только ты из исколотой памяти входишь.
только свет во все стороны комнат из окон полился.
только звёздным дыханием веет тихонечко.

ты прысни молоком мне на веки, как Оле-Лукойе.
и в затылок подуй, чтобы легче спалось мне.
только зонтик раскрой. только сон. только в поле уходят
наши линии жизни следами полозьев…

стоит им пересечься, и воздух от смеха хрустален.
не бросай меня, даже роняя на землю.
приходи хоть во сне, я тебе по руке погадаю,
сколько линиям судеб идти параллельно.

приходи, приходи, я тебе обо всём погадаю
по твоей белоснежной, холодной ладони…
только горных вершин голоса. только дивные дали.
только линии жизни и линии боли.

В одночасье зима настала,
обметелив с утра аллеи.
Я любил тебя слишком мало,
а теперь в основном жалею.

И теперь не до разговоров,
кто тут замужем или холост,
на паркете – одежды ворох,
надвигается вечный холод.

Говорят, это солнце гаснет
или стынет ядро земное.
А поэзия… да Пегас с ней!
Ты иди по тропе за мною.

Слышишь, падают наши башни,
гулко рушатся наши стены?
Непутевым был мир вчерашний,
да и создан не тем, не с теми…

Не оглядывайся, не стоит,
чуешь, гарью дохнуло в спины?
Небо бурое и густое,
или просто в сугробе спим мы?

По усеянному телами
полю долгому (явь ли это?)
ковыляем в мороз и пламя,
чтоб увидеть концовку света.

Только мертвые не воскресли,
на лице моем – снег и сажа.
Не бросай меня, даже если…
Не бросай меня, если даже…

«Тут очень холодно, грязно, мокро, бездомные собаки, пьющие филологи с пустыми вазами…
Я ни секунды не жалела, что оказалась здесь». С. Б.

А я жалею. Часто и о многом.
Мне не хватает самого простого:
часов, уверенности, Бога.
И чувств пяти. Но не шестого.

Но не шестого. Не прощаю людям
жестокости. Жестокости обид,
им нанесённых. Пусть меня осудят
за то, что сердце чаще не болит.

За то, что глуше не болит, печальней,
а так, как будто и не опустело.
За то, что бессловесными ночами
кладу его на тумбочку у тела.

И просыпаясь, наблюдая грязь
страны, ещё не вышедшей из комы,
я шарю по карманам, наклонясь,
не чувствуя в себе объект искомый.

Quantic Dream снова бьются за наши сердца.

По-моему, круче некуда.

Если я приду, отворишь?
Притворишься на миг, что ждала?
Если я прошепчу тебе: «Здравствуй, малыш…»
Если войду со двора
впопыхах, запорошенный, в колком снегу,
в лёгком плаще, с голубыми цветами.
Если я зайду к тебе, забегу,
ты поймешь по улыбке, что рассветает?
Что не время резаться, прыгать с крыш,
завывать в подушку, не спать ночами.
Если я приду к тебе, отворишь?
Будто долго и счастливо,
до скончания.
Будто в сказках правда, а люди врут.
Одинокие люди под тоненькими плащами.
Будто я спустился на пять минут
за цветами.
Будто и не прощались.

Однообразные мелькают
Все с той же болью дни мои,
Как будто розы опадают
И умирают соловьи.

Но и она печальна тоже,
Мне приказавшая любовь,
И под ее атласной кожей
Бежит отравленная кровь.

И если я живу на свете,
То лишь из-за одной мечты:
Мы оба, как слепые дети,
Пойдем на горные хребты,

Туда, где бродят только козы,
В мир самых белых облаков,
Искать увянувшие розы
И слушать мертвых соловьев.

июль 1917

Персей бы мог уже не лгать,
раз за щитом сжигающего пыла
она по-прежнему любила
холодную и каменную гладь.

Когда струя скатилась на бельё,
она, касаясь тонкими руками
его груди, подумала, что камень
был там ещё задолго до неё.

Персей закончил свой дежурный трёп,
засунул серп, снял щит, в которым голой
лежала та, что стала вдруг Горгоной.
Одной из множества. Из трёх.

Она лежала, думая: к чему бы
брать шапку-невидимку и кинжал?
Ты все равно уходишь рано утром
и режешь безо всякого ножа…