Канат Канака

Несусь, как смерть, по городам. Живу между землёй и небом. Кому я век свой передам, весь целый мир, как кровь над снегом?! Я видел слёзы матерей от безысходности, от боли. Кто им вернёт родных детей; единственных, тех сыновей; убитых на войне детей? Как много в этой жизни крови… Скорбит со мной моя свеча по не вернувшимся ребятам. Скорбят Россия и Чечня, скорбят лежащие в палатах… Но веку вопреки лечу, сквозь зубы веку я кричу: – Спаси людей и сохрани! Ты видишь, век мой, не хочу! О, как я не хочу войны! Не прячьтесь дети в свой подвал. Жизнь нам дана, чтоб жить, как люди. Пусть солнце будет вам сиять. Кричать – я голос свой сорвал. Убитых на войне солдат, клянёмся кровью, не забудем! Их не забудут никогда любимых самых нежных, милых. Как светят даты, имена и лица их на их могилах. 2003 ©…

«Зрачок луною отвлечённый свой позабудет труд и долг». Мой кот, по имени Печорин, снёс месяц май и превозмог. И только я, и моя лампа, что не напишем, не соврём, сидим в углу – так нам и надо – бодаясь с толстым словарём. «Чудес на свете не бывает… – читатель скажет». Так и есть. Жару и ночь одолевая пишу. Но некому прочесть. Как хорошо у Пастернака: прекрасен звук, не дурен слог. Зачем лохматая собака, чей дух озяб и занемог, лежит у ног. Её хозяин уехал в город на два дня. Собака добрая, не злая, печально смотрит на меня. Строкой, луной отягощённый зрачок слезой вооружён. Собаку жалко мне, Печорин. Я знаю, что ума лишён. Избранник рифмы ново избран. Как нареку – не нареку. Слог не замазан, не прилизан. В наряды облачу строку. Строка и слог – не суть предмета. «Стогар летта бу…» – на язы…

Сколько себя помню, люблю Кавказ. Эта любовь мне передалась давно ещё от Лермонтова. Мне всегда казалось, если рай и существует где-то на земле, то это непременно Кавказ, а не берег у моря с пресловутыми пальмами и так далее. Ещё я очень люблю горы. А ещё, как, оказалось, люблю прозу Канты Ибрагимова. Доселе мне это имя ни о чем не говорило. Впервые о Канте Ибрагимове я узнал на тринадцатом форуме молодых писателей России и стран СНГ, где он и подарил мне свой «Седой Кавказ». Когда я на руки получил этот замечательный роман, который состоит из двух томов, с объёмом тысяча страниц, подумал, что долго буду читать эту книгу, так как к прозе отношусь крайне сухо. Мне больше нравится читать стихи, а прозу читаю редко и долго, как я уже говорил. Роман я планировал читать целый год, но прочитав…

Моё перо влачит строку луны и ночи на рассвете. Увидимся на берегу другого, видимо, столетья с тобой. Наш путь неодолим: язык от рифмы отказался. Хоть отмени, хоть отдали войну от гордого Кавказа! Восходит день уже в окне и дома завтракать садятся. Мой почерк чем-то на коне напоминает мне кавказца. Варёной гречкой завтрак сыт. Со мной стихи не согласятся, но запятые на усы похожи всё-таки кавказца. Хозяйка добрая следит, чтоб в доме был всегда порядок. Имеют эти лишь стихи осанку гордую горянок. Как необычно слажен быт у дома. С мучимым коварством, скажи моё перо, как быть нависшим над седым Кавказом?! Охотник щурит зоркий глаз и на курок жмёт, с дула пуля летит в меня, летит в Кавказ, минуя летний день июля. Ни упасти, ни уберечь не смог стихотворенья автор, но будет жить вовеки речь в м…

Горела лампа на моём столе. [Поставить точку надо бы на этом! – зачем не скажет Франсуа Рабле?!] И мысль несла, гонимая прочь ветром, в Чапаевск, где принадлежит семье сохранность редкой старины предмета. Приноровился ум с худым окном, где нищий двор, где бедствует природа поныне, чтоб владеть большим столом до самого утра и до восхода писать о той на языке чужом так, будто ты откашливаешь горло. В условиях стола строчить, изжечь свечу и лампу, устыдившись слова, сжечь на огне и белый лист извлечь из-под стола, и почерком не ровным марать бумагу, возрождая речь, имея к слову страх клаустрофоба…– за тем, чтоб ближе подойти, взглянуть в глаза Ахматовой, увидеть что-то и прочитать, и невзначай взгрустнуть, отчаяться и затворить ворота на ключ, лечь спать, в конце концов, заснуть, увидеть сон…

Так жить не честно. Я так не играю. Не задалась. Не вышло. Не кричу. Без умысла худого возжигаю не до конца початую свечу. Пускает пыль в глаза поручик-слово. Слух-отщипенец захворал назло. Ночь озирает холодно, сурово ни в чём не виноватое село. Пегмалион на Пиковую даму февральскую не стал бы тратить ночь. Везде она одна, куда не гляну, мерещится. Пускай ступает прочь. О, одиночество и ты туда же. Кис-кис, кошара! Где ты, обормот? Зима. Дуэль. И револьвер заряжен. Лежит, мой Пушкин, раненный в живот. Что Лермонтов? Он демона Арагвы не избежит. Он не научен жить. На что строфа, – я ненавистник правды – когда убитый Лермонтов лежит? Не зря озноб с утра за кожу трогал. Не без вреда смерть замыкает круг. Не то бы снег не пал, не то бы Гоголь в шинель не бросил голый Петербург. Ночь вон с ду…

Пушкин – это всегда день, свет, солнце. А Лермонтов – сумерки, ночь, мрак. А я люблю ночь, мне всегда спокойно ночью: я читаю, перечитываю какие-то ранее прочитанные книги, что-то иногда пишу, сочиняю. И только глубокой ночью я чувствую себя уютно и комфортно, обретаю полную гармонию с собой, с миром, с вселенной. Лермонтова я всегда любил больше Пушкина. Пушкин так и остался в моей памяти взрослым, с трезвым взглядом на вещи, на мир, на жизнь, больше приближенным к действительности, а Лермонтов вечным ребенком, невинным, чистым, ранимым. Любовь к Лермонтову, мне кажется, ещё пришла через сострадания к поэту, к его судьбе, юности, к его не понятому никем большому дару. Мне всегда было жалко Лермонтова, потерявшего в младенчестве мать, воспитывавшегося без отца, вечно одинокого, без любви,…

В квартире тесно населённой, живёт и поживает Бог, где собирается ребёнок забытый воскрешать стишок. Под светом обветшавшей лампы, всё исправляет старый стих, что холодильник виновато вздохнул и за стеной притих. Кто понимает, что нечисто тут дело – чертит чёрный круг и на лице бледно-лучистом улыбка пробегает вдруг. Ребенок малость опечален, что чернокожий Бог нейдёт. То сочиняет, починяет, то в книгу с головой уйдёт. Он с полки, пожелтевший томик, став на носочки достаёт. Читает про себя ребёнок стихотворение «Цветок». Дитя события уводят в январь и холод, в белый снег, где незнакомый в парке бродит голубоглазый человек в цилиндре. По снегу ступая, зачем же не пойдёт сюда, где пуля чёрная, слепая в степи не сыщет никогда?! Ребёнок удивлённо смотрит на человека, узнаёт черты лица, глаза……

Какую рану нанесу бумаге рифмою и слогом? Я роюсь в слове, как в лесу, как что ли мышь, что роет норы. Ночь во дворе, а стало быть, пора под строгим взором музы писать, вычёркивать, корпеть. Всё, что пишу, бросаю в мусор. Такая мука сочинять, какое, Господи, блаженство писать стихи, марать тетрадь занятьем сложным, бесполезным. Я знаю дыма без огня не может быть. В такую осень: – Хьан гIулакхаш муха ду? – меня, пусть на чеченском кто-то спросит. Но слово не имеет власть, и рифма бьёт в живот коленом. Люблю я горы и Кавказ, где и плутает юный демон. Покинув родину и дом, устав от утвари и грязи, мы все когда-нибудь уснём и очутимся на Кавказе. Как тихо падает листва, где горы высятся, равнины лежат. Цвети нохчийн латта под звуки музыки старинной. Теряя ровный мыслей ход, пишу, глумясь, вит…

Я люблю Анну Ахматову. При этом понимаю, что думать о памятнике себе при баснословных масштабах трагедии в стране с ее стороны было нелепо: «А если когда-нибудь в этой стране воздвигнуть задумают памятник мне». И ее постоянное позиционирование себя, всегда в ней мало привлекало меня. Но всё равно, это не отменяет мою любовь к большому поэту. Я больше люблю её ранние сочинения, в отличии от некоторых обожателей Анны Андреевны, которые любят ее зрелые стихи, где мне она больше напоминает исторический документ. Когда-то Анна Ахматова для меня началась со строк: «Так много камней брошено в меня, что ни один из них уже не страшен». Это было в десятом или одиннадцатом классах. К тому времени мне, привыкшему к мужским фамилиям: Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин, Маяковский – и в голову не могло пр…