Канат Канака

Опять взобраться на чердак в ночи, вооружившись лампой, куда приходит ночевать художник в голубом халате. И беспокоить старый пол скрипучий, чтобы обнаружить вчера покинутый мной стол, который никому не служит, и стул, покинутый вчера, застать на том же месте. Разве предметы не ведут себя иначе в замкнутом пространстве?! Там проживают круглый год на чердаке предметы быта и всё – и вешалка, и зонт – что потом и трудом добыто. Весь этот хлам кому мешал? Вопрос остался без ответа. Теперь принадлежит мышам крылатым старина предмета. Старинный бабушкин комод, сундук, не поврежденный вроде, там, у которого замок чуть-чуть нуждается в ремонте. Там вешалка, как сирота, стоит высокая, худая одна. Там всюду старина предмета ум и нюх питает. И зеркало, куда никто не смотрится, в углу ютится. Плохая…

Я в дом вхожу, звеня ключом, и в коридоре разуваюсь, и в залу проходя, плечом – не сильно – вазу задеваю. Предметы ластятся ко мне, и мебель радуется встрече. Вновь дом в заботах обо мне со мной провозится весь вечер. Уж на обеденном столе хозяйка ужин затевает. Хозяин в думах о еде за стол садится и зевает. Смотрю на потолок пустой, смотрю на старые обои… Жена хозяина на стол кладёт столовые приборы. Я наблюдаю, как растет быт повседневный в человеке. Жена хозяина берет из шкафа чашки и тарелки. А вот сам царь и государь стола, доставшийся в наследство семье от бабушки прелестной хозяйки, старый самовар. Хозяин что-то пробурчал женой в застиранной рубашке про молодёжь. Горячий чай хозяйка наливает в чашки. Ах, кот! Ты здесь?! Кис-кис! Ко мне скорее прыгай на колени! Ладонью глажу по спин…

в ледащее окно впадает свет от лампы не разглядишь сквозь лёд и незачем глядеть во что вперять зрачок не стала бы собака любая потому и я не стану впредь повадилась рука писать про то и это перу не совладать с грамматикой стиха так сыщик по следам идет искусствоведа как графоман и мне на это начихать пусть пробует смолчать язык в неодолимой тоске про то чего не ведает зрачок иль ведает о том что звук глухой но зримый вхож в этот раз в стихи и вовсе не причём приваженный вошёл брат-рифма юный мальчик как на голову снег залатанный пером то где-то здесь то там пере до мной маячил так смотрят сверху вниз и под другим углом примет особых нет и с текстом мало связан засим не стану им себе же докучать храни тебя мой стих от всяких бед от сглаза пусть обойдет твой дом тебя моя печаль в отбеленной…

Прошла зима, и полегчало саду. Наладилось на сердце, улеглось. Я, как всегда, за рукописи сяду или за книгой, дочитать балладу. Собака с кошкой покидают пост. Ночь за окном моим уж на исходе, а я сижу и не могу писать, иль почерк мой тетради не угоден. Любой другой насочинять свободен о чем угодно: про любовь, про сад. И только я не знаю, не умею, писать, как пишут сверстники мои. Но с Музою, о, что мне делать с нею, она забыла про мои стихи. Покинула, отбыла, улетела. Куда? – к кому? – надолго ли? – когда… Хотя какое до нее мне дело. Мне это все давно осточертело. Скажи, читатель, горе – не беда. Недавно было, хоронили деда односельчане. На похоронах соседи шли, чтоб проводить соседа в последний путь. Его безгрешный прах теперь лежит на кладбище деревни. Я помню, как с поминок люди шли,…

Как невозможен

голос державы!

Пали Алёши!

Пали Джемалы!

Выстрел в Андрюшу!

Выстрел в Марата!

Выстрелил в душу!

Выстрелил в брата!

Пали без грусти…

Жалкая ересь…

Что если русский?

если чеченец?

Кровью отмоют

детской и женской,

русскою кровью,

кровью чеченской.

Вон перепалка,

лучше игрушек.

Выстрелы с танков!

Выстрелы с пушек!

Кровь стынет в жилах.

Мозг негодует.

Что это было?

Кто с кем воюет?

Тише! Разбудишь

спящего сына.

Это, по сути,

невыносимо.

Кого будут ждать,

словно безумцы,

чеченская мать

с матерью русской?

7 мая 1998 года

© Канат Канака

Люблю книгу-дневник Валентина Фёдоровича Булгакова, последнего секретаря Льва Толстого, которую он вёл с января по ноябрь 1910 года. Я никогда не интересовался Львом Толстым, и мне никогда не были интересны его личность, биография, книги. В школе был лишь шапочно знаком с именем Толстого и знал только, что это один из выдающихся людей земли русской. А то, что он был известен всему миру, еще при жизни, что он был отлучен от церкви, и безобразие, что творилось в Телятинках (больше мне напоминающий секту), про его семейные передряги и какое это было, на самом деле, трагическое лицо, я уже узнаю после. В своем дневнике Валентин Фёдорович пишет, что Лев Николаевич не очень жаловал стихи, хоть Пушкина и Тютчева любил, не понимал искусство живописи, сухо относился к театрам, к балету и опере, по…

Меня разбудят утром рано гортанным пеньем петухи. Я нехотя с постели встану. Покину Ясную Поляну, свой дом, родню! Уйду в стихи! Перо выносит на блокноте, как ночью вышел на крыльцо, беспомощный и одинокий старик с измученным лицом и повелел запрячь коляску. Беглец – куда тебе бежать? – уехал умирать из Ясной Поляны. Как тебя мне жаль! Кочуют с давних пор казахи, а ты, напялив сапоги, надев крестьянскую рубаху, какую носят мужики деревни, с ямщиком в коляске холодной ночью на вокзал из Ясной по дороге грязной уехал. А меня не взял. Откуда беглецом затея побега движет? Нет пути назад. Бегут два Алексея за ним без Анны, без любви. Куда, сам черт погнал – мужчину, что даже бедную графиню, да Бог с тобой, не пожалел?! Бежал на Оптина Пустыню, бежал за тридевять земель! Так отбывающий в острог…

Лев Толстой был абсолютно большим художником, и отлично чувствовал, как чувствует женщина, как чувствуют люди разных возрастов, дети, старики. Толстой, по словам психологов, очень точно описывал внутреннее состояние своих героев. В этом смысле у Достоевского больше было литературщины, чем психологии. Толстой создавал целые миры вселенского масштаба «Война и Мир», где раздробленный мир, в котором царит хаос добра и зла, и «Анна Каренина», семейный мир, тоже огромный, сложный, не простой, роман о нравах и про быт дворянской среды Москвы и Петербурга второй половины XIX века, с отрывками из жизни крестьян, где он помимо всего прочего, любовных, семейных проблем, социальных, общественных, которые мне совершенно не интересны, осуждает железные дороги, так как само появление этих дорог, губит,…

Несколько лет назад мне на руки попал роман «Идиот» Фёдора Михайловича Достоевского, про которого много было сказано, снято и написано. Я всегда больше симпатизировал мрачному и злому Лермонтову, чем солнечному и доброму Пушкину, менее ценил жизнерадостного Пастернака, и больше разбитую о быт Цветаеву, которой в жизнерадостности Бог отказал, больше любил холодного Достоевского, чем моралиста Толстого. Засим я увлечённо читал, как и ранее «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание» Достоевского и этот роман о прекрасном и положительном, ненужном и невозможном человеке, который всего один и которого достаточно для преображения всего человечества. Роман начинается с главного героя и заканчивается им. Читая роман, невольно приходишь к мысли, а существует ли такой положительный чело…

Он объяснял, что он такого года рождения, по матери абхаз, а по отцу грузин. – Что тут такого, что я грузин? – негодовал Алхас. Он рассуждал, как будто вёл сраженье со мной, причём на воздухе, летя. Дивился я его происхожденью, как чуду удивляется дитя. Кем он мне был, знать было мне откуда?! В его лице я видел Гудермес, он говорил, что родом он оттуда, но не сказал, как очутился здесь. Кем он мне был? Он мог бы быть мне братом и он им был. И брат мой был богат одной душой огромной, необъятной. Как мне тебя тут не хватает брат! В его крови Абхазия плутала, и бунтовала Грузия, плыла. В его крови Абхазия пылала, и Грузия свои бои вела. Он сохранил в себе черты Кавказа. Теперь, когда его со мною нет, я вижу, что он пишет, ищет фразу, в которой так нуждается поэт. Писать стихи – его перо своб…