По специальности я - историк, по призванию - публицистка, по взглядам - коммунистка. Художественные рассказы у меня слабые, но я их всё-таки пишу, потому что об этом больше никто не пишет, а надо.
Электронка - [email protected]
Вчера работник барнаульского завода украл со своего предприятия металл на сумму более полутора миллиона рублей. Он вызвал самосвал с погрузчиком, с помощью фальшивых документов благополучно миновал КПП, и сдал груз сборщикам металлолома. Чуть раньше пензенские заводчане покушались на кражу со своего предприятия. Задержали семерых, ведётся следствие. Ещё раньше трое воронежских заводчан, возглавляемые заместителем начальника цеха, покушались на кражу металлолома со своего предприятия на сумму 1,2 миллиона.
В связи с этим хочу сказать — бороться против воровства надо! Причем не только владельцам производств. Бороться против воровства надо, прежде всего, боевым классовым профсоюзам, которые организуют наиболее сознательные пролетарии.
Ведь страдает от воровства не всегда хозяин предприятия. Если он хитрый — ещё и выиграть может на кражах со своего завода, понижая зарплату всему коллективу, и прикрываясь этими кражами. Может сделать так, что украдут на десяток, а он понизит зарплату на тысячу, и поди узнай, как там на самом деле! Нет, страдает от воровства сама природа пролетария. Он люмпенизируется, принимает психологию люмпена.
В самом деле, кто такой пролетарий? Это человек, лишённый собственномти, средств производства и живущий только продажей своей рабочей силы. У пролетария может быть своя швейная машинка, на которой он сам шьёт себе одежду, может быть дача, на которой он сам выращивает себе овощи, может быть корова, от которой он получает для себя молоко. Это на его пролетарскую природу не влияет, потому что он использует всё это для себя, а не для обмена. А теперь, в наше время, когда и ткани для одежды, и семена с удобрениями для дачи, и комбикорма с лекарствами для коровы пролетарий покупает на деньги, заработанные продажей рабочей силы – не влияет особенно.
А люмпен – это не только бомж, бродяга или нищий. Люмпен – это и вор, криминальный деятель, живущий воровством. К слову, жить люмпены могут шикарнее иных мелких буржуа. И если пролетарий начинает воровать с завода, на котором работает – он становится полупролетарием. Наполовину он уже люмпен.
По психологическим характеристикам люмпенам ближе мелкая буржуазия, чем пролетарии. И для люмпенов, и для мелкой буржуазии характерны крайний индивидуализм, неспособность к самоорганизации и вытекающая из них психология «маленького человека», смирившегося с тем, что от него ничего не зависит, уважение к богатству. И те, и другие ценят так называемых «сильных личностей», но своих лидеров выдвинуть не в состоянии. Отличие их – только в отношении к труду. Мелкий буржуа труд всё-таки уважает, а люмпен, особенно вор – презирает.
Люмпенизация пролетариев опаснее, чем принятие ими мелкобуржуазной психологии. Нужно очень большое потрясение, чтобы люмпенизированный полупролетарий стал активистом даже самой захудалой экономической забастовки. Без такого потрясения — в лучшем случае он её поддержит пассивно, в худшем – станет штрейкбрехером, а в самом худшем – пойдёт разгонять пикеты и митинги.
Мы постоянно думаем-гадаем – почему в 1991 году люди не вышли на защиту СССР? Почему позволили верхушке КПСС накопить капитал и так переродиться в буржуазию? А далеко ходить не надо – это произошло из-за люмпенизации пролетариата. Монгие рабочие крали с предприятий и продавали краденое перекупщикам, из которых и выросла часть буржуазии. Будут такие рабочие возмущаться, что теперь свободный рынок? Нет, конечно.
Не случайно в годы «перестройки (1985-1991, когда шла подготовка к буржуазным горе-реформам) расформировывались предприятия военно-промышленного комплекса. Не потому, что хотели угодить Западу. Западу было бы выгоднее сохранить эти предприятия для своих капиталистов, чтобы те купили их и производили оружие для своих стран. По многим параметрам технологии, по которым это оружие производилось, были лучшими в мире. И в отличие от средств производства и предметов потребления, оружия для капиталистов слишком много не бывает. И слишком качественным оно тоже не бывает. Нет, советский ВПК порушили по другой причине. На нём работали такие рабочие, которые действительно могли стать ядром сопротивления готовившейся приватизации. Потому что на предприятиях ВПК рабочие не воровали, и не люмпенизировались.
Рабочие не воровали с предприятий ВПК не потому, что на работу там люди проходили строгий отбор на идейность – у большинства людей идейность непостоянная, сегодня есть, завтра нет. И даже не потому, что наказание за кражу с предприятия ВПК было строже, чем за кражу с мясокомбината. Просто детали от оружия или бронетехники невозможно было продать, в отличие от деталей от, например, легкового автомобиля. И самим рабочим они были не нужны, пользоваться ими в быту невозможно.
Так что, люмпенизация рабочих опасна не только сейчас, в наше время. Она будет опасна и в будущем, когда страна вновь станет социалистической (а это, рано или поздно, случится!). Наступать на те же грабли будет нельзя.
Зима в этом году выдалась мягкой, с частыми оттепелями. Снег шёл часто — то обильными вескими хлопьями, то мелкими белыми пылинками, подолгу кружащими, как будто придирчиво выбирая место, где им сесть. Сугробы лежали почти во всех дворах, но в центрах дворы регулярно чистили, а на окраинах — снег накапливался в каждом дворе, чтобы весной затопить всё талой водой.
Елена Антоновна уже десять лет жила в центре, и еженедельные снегоуборочные работы вызывали в ней сложные чувства. Конечно, она не любила весеннюю слякоть, расползавшуюся из палисадников с таянием снега. Конечно, она понимала, что лучше убирать снег каждую неделю, чем устраивать аврал в конце февраля.
Но, с другой стороны, как можно лишать детей такой радости — строить снежные горки, снежные крепости, лепить снежных баб, да ещё соревноваться в метании снежков? Неужели всё это могут заменить смартфоны-айфоны?
Она вспомнила, как любил играть в снежки её сын, ещё когда они жил на окраине. Когда они переехали в центр, ни ему, ни ей было не до игр – школьные заботы всецело поглотили и её, и Дениса. Что с того, что школа вспомогательная? Во вспомогательных школах тоже надо учиться хорошо.
Навстречу Елене Антоновне шла Жаркын — дочка её начальника. При виде этой дамы, наряженной в норковую шубу и котиковую шапку, Елена Антоновна так застеснялась своего болоньевого старого пальто и пухового платка, что тут же юркнула во двор близлежащей девятиэтажки. Быстрым шагом направилась она в сторону своего дома, думая, как хорошо, что есть айфоны, благодаря которым она смогла остаться незамеченной богатой дамой.
Открыв дверь и войдя в квартиру, Елена Антоновна с трудом узнала прихожую. Вся заставленная узкими и широкими, длинными и короткими картонными коробками, она визуально казалась ещё меньше.
Из комнаты вышел Денис – сильный, мускулистый парень со счастливой улыбкой на лице. Глядя на мать, он сказал:
— Вот, мама, я люстру в магазине «Орихальк» купил. Точно такую, как у Торебека Ибраевича.
Люстра, как у Торебека Ибраевича, стала мечтой Дениса с тех пор, как тот стал вхож в дом к этому торговцу, владельцу сети строительных магазинов. Дениса, работавшего грузчиком в одном из этих магазинов, порекомендовал ему директор, как человека, который сможет перестелить пол.
Работа заняла три дня, и каждый день Денис видел огромную красивую люстру, раскинувшуюся на потолке прихожей. Каждый день он восторженно её описывал, и мать смущённо прятала глаза.
И теперь вот она, эта люстра – лежит в разобранном виде перед ними. Елена Антоновна открыла одну из коробок, сняла пузырчатую плёнку и бережно вынула рожок. Патрон стоял в искусно сделанной из позолоченной проволоки плетёной чашечке с тремя хрустальными подвесками в виде птиц. Над патроном возвышался жёлтый эмалевый абажур с розовыми розами.
— Красиво? — спросил Денис, горделиво вскинув голову. — Завтра электрика вызовем, он установит. А пока перенесём в зал, и я всё тебе покажу!
— Сынок, видно же, что эта люстра у нас на потолке не поместится, — с трудом проговорила Елена Антоновна. — Почему со мной не посоветовался, прежде чем покупать?
— Да? А может, всё-таки поместится? — Денис проговорил это с такой надеждой в голосе, что у матери выступила слеза.
Но жалость жалостью, а правду сказать надо. И Елена Антоновна взяла сантиметровку и измерила рожок. Потом вдвоём с сыном измерила потолок – от люстры до стены. Оказалось, что люстра действительно на потолке не поместится.
Денис закрыл руками лицо и расплакался.
2
В первом классе Денис подавал большие надежды. Не было во всей школе ученика его возраста, столь же быстро решающего математические задачи и так же выразительно читающего. Первый класс мальчик закончил с отличием по всем предметам. Все учителя пророчили ему блестящее будущее.
Всё кончилось летом, когда отец купил ноутбук и неловко поставил его на стол – прямо на кучу разбросанных книг, газет, пеналов и журналов. Все – и отец, и мать, и сестра Дениса – были очень рады покупке, и мальчику хотелось бегать, прыгать, смеяться в всё горло. Он с трудом сдерживал себя, и когда мать позвала его на кухню, не выдержал, сорвался с места и бросился на зов. На бегу он задел стол с ноутбуком. Стол покачнулся, ноутбук слетел с него и разбился.
Разъярённый отец бросился на сына, мощным ударом ноги отбросил в сторону Елену Антоновну, вставшую между ними, и стал избивать ребёнка. Он бы и убил его, если бы не дочь. Она побежала к соседям, которые оказались, к счастью, всей семьёй дома. Они прибежали, скрутили папашу, вызвали «Скорую» и милицию.
У Елены Антоновны диагностировали ушиб селезёнки, у Дениса – опасную черепно-мозговую травму и перелом на руке. Руку врачам спасти удалось, а интеллект – нет.
Отца посадили на четыре года. Нет, ему не пришлось давать на лапу судьям и следователям – по имущественному положению отец Дениса был равен если не жене, то её родне точно! Просто мотив преступления — яростный гнев из-за разбитой дорогой вещи – судьям оказался понятен. Даже квартиру (а она принадлежала ему до брака) оставили за ним, и он запретил жене и детям жить в ней. Елена Антоновна с детьми переехала к своим родителям в центр.
С момента, как бывший муж прекратил выплачивать алименты на детей, Елена Антоновна ничего о нём не знала. Дочь скоро вышла замуж и уехала в Россию. Родители умерли от горя – не могли смириться с участью, постигшей любимого внука, в котором уже привыкли видеть будущего крупного учёного.
3
Елена Антоновна стала звонить братьям, в надежде, что им, может быть, подойдёт такая люстра. Но и Саша, и Женя жили в квартирах с небольшими комнатами, и люстра оказалась не по потолку и им.
Пришлось Елене Антоновне звонить в «Орихальк» и убедиться, что там купленный товар обратно не принимается. «Может, договориться смогу завтра, с глазу на глаз? — понадеялась она. — Объясню ситуацию, люди же не роботы, войдут в положение. В крайнем случае, на что-нибудь другое сменяю, подешевле».
Она стала думать, что ей может быть нужно из электроприборов? «Может быть, другую люстру возьму. Наши ведь действительно старые, выглядят, как бомжовские. Хотя бы в зал приличную люстру повесить».
И тут вдруг она подумала о Денисе. Он тоже видел, какие люстры висят в их квартире. И тоже хотел «приличную» люстру. Но «приличное» для него — это как у Торебека Ибраевича и ни теньгушкой дешевле!
Откуда у него такие понятия? Да только от неё! Может быть, в преувеличенном виде, может быть, несколько утрированно (что совсем неудивительно, учитывая особенности его мышления), но перенял он у неё и желание богато жить, и стыд своей бедности.
Елена Антоновна вспомнила, как часто она, причитая, называла обстановку в квартире «бомжовской». Как расстраивалась, что не может позволить себе дорогой айфон, норковую шубу, платье от известной фирмы… Как сердилась и злилась на себя, что не может заработать на новый планшет, новое кресло, новую люстру…
Последний такой случай был три дня назад. Тогда Елена Антоновна пришла с работы (а больше она никуда не ходила) в крайне расстроенном состоянии. Встретила подругу детства, богато одетую, в золотых кольцах и браслетах, и та стала уговаривать её пойти в кафе и отметить встречу. Елене Антоновне стало стыдно своего пальто, и она неловко брякнула: «Нет-нет», у меня дома дела. Сын простыл». В это время сын ей позвонил, и она по привычке включила громкую связь, но тут же испугалась, что подруга услышит, что голос у её сына – нормальный, не простуженный, и включила связь тихую. Пришла домой и расплакалась — от стыда и горя.
И тут она вспомнила, как бывший муж стыдился, что у него нет ноутбука. Как брат утешал его — «Да ладно, будет такая вещь и у тебя», а тот вспылил: «Пока я на неё заработаю – они устареют и упадут в цене, и что толку мне будет иметь дешёвку? У меня и так – дешёвка на дешёвке в доме» — и окинул обстановку в комнате мрачным ненавидящим взглядом.
Тогда ему повезло – нашёлся случайный заработок. Не повезло сыну.
И тут Елене Антоновне пришла мысль, от которой ей стало плохо: «Неужели и я такая, как тот гад? Неужели и сошлись мы с ним на этой почве, в своё время?
4
Утром Елена Антоновна заказала такси, погрузила, совместно с Денисом, в багажник детали люстры. Кроме одного рожка, она их так и не распаковала.
В магазине она спросила у сына, у кого он покупал люстру. Сын указал на одну из продавщиц, и Елена Антоновна подошла к ней.
— Знаете, тут такая ситуация… Вчера мой сын купил у вас люстру. А она у нас не помещается на потолке. Он закончил вспомогательную школу и не может рассчитать расстояние.
—Я вас понимаю, но принять обратно купленный товар не имею права, — ответила продавщица.
— А поменять купленный товар можно? — робко спросила Елена Антоновна. — На другую люстру хотя бы, поменьше и подешевле?
— Нельзя, вы поймите, у нас каждая вещь задокументирована, люстра, которую купил ваш сын, уже внесена в документы как купленная. Если я поменяю самовольно — обвинят в каких-нибудь махинациях и с работы уволят. Только если с хозяином договориться… Только не говорите, что это я дала телефон, скажите, что в Интернете нашли.
Елена Антоновна позвонила владельцу «Орихалька» Шингаеву. «Как люди боятся за свои рабочие места, — подумала она, слушая гудки. — Боялись бы так же чиновники».
— Господин Шингаев, извините, что отвлекаю, но я по делу, —и Елена Антоновна обрисовала ситуацию.
— Так, так, — голос в трубке явно заинтересовался. — Значит, Ваш сын, будучи ограниченно дееспособным, купил дорогую вещь?
— Да.
— А вы привезли документ о его ограниченной дееспособности?
— Нет, но могу привезти. Я так поняла, вам нужен аттестат из вспомогательной школы?
— Нет. У недееспособных и людей с ограниченной дееспособностью есть специальный документ.
— У него нет… — растерянно проговорила Елена Антоновна.
— А, так вы в суд не обращались?
— А что там суду делать, он же не преступление какое-нибудь совершил?
— Какой ужас! Сколько общаюсь с нашими людьми – всё не могу привыкнуть к их дикой юридической безграмотности. Да даже если человек всё вокруг себя крушит, даже если он вообще не может научиться говорить – он автоматически становится дееспособным с достижением совершеннолетия, и лишить дееспособности человека может лишь гражданский суд!
— Почему? — ошарашенно проговорила Елена Антоновна.
— Потому что дееспособность – категория юридическая, и лишить её может только юридическое учреждение, — отрезал Шингаев, и перейдя на деловой тон, спросил: — Я правильно вас понял, вы хотите обменять купленную люстру?
— Да, на любую другую, меньше размером. Можно даже подешевле и деньги не возвращать.
— Хорошо. Передайте телефон продавцу. А впрочем, нет, не надо, я сам приеду.
Пока Елена Антоновна ждала Шингаева, в магазин вошла парочка. Елена Антоновна узнала в богато одетом мужчине бывшего соседа. Он с восемнадцати лет скупал краденые вещи, потом перепродавал их. В квартиру к нему постоянно приходили какие-то тёмные личности – алкоголики, наркоманы, что-то ему приносили. И весь подъезд знал, что он щедро делится прибылью с тогда ещё милицией, и потому заявлять на него бесполезно. Через какое-то время Елена Антоновна узнала, что он купил особняк и живёт теперь в нём, имеет сеть строительных магазинов по всему городу. «И перед такими людьми я стыдилась своей бедности, — с ужасом подумала Елена Антоновна. — Да лучше в бедности жить, чем так, как он!»
Шингаев приехал через двадцать минут. Это был мужчина, только начавший седеть, с полным лицом и плотной, но подвижной фигурой. Он подошёл к люстре, привезённой Еленой Антоновной, и тщательно её осмотрел. Не найдя ни малейшей царапины, он распорядился отправить люстру на склад и принести другую, которую магазин уже четыре года не может продать.
Люстра оказалась не разборная, с тремя коротенькими витыми рожками, на которых были насажены одинаковые бело-голубые плафоны. Продавец упаковал её, со страхом посматривая на хозяина.
Елена Антоновна с сыном отнесли люстру домой. На белёсо-голубом, чистом небе ярко светило солнце. Лёгкие порывы тихого ветерка сдували с деревьев снежную пыль, кружащуюся в воздухе и мягко оседающую на землю. В некоторых палисадниках торчали из-под снега засохшие стебли, в других — свежевыпавший снег лежал ровно, как белое покрывало на свежезастеленной постели.
Принеся люстру домой, Елена Антоновна посмотрела на её ценник. Она стоила в четыре раза дешевле той люстры, которую пришлось вернуть. «Да, повезло Шингаеву», — отстранённо подумала Елена Антоновна.
Я тоже отправила рассказ. Литературно он у меня получился слабеньким. С кучей не замеченных мною (но замеченных читателями!) стилистических ошибок. С грубейшими научными ошибками, которые можно было не допустить, перечитав школьный учебник физики. Многие читатели не поняли, в чём конфликт (не знаю, в невыразительности языковых средств дело было, или в том, что читатели привыкли к конфликту интересов, а у меня в рассказе – был только конфликт эмоций). Многим не понравилось наличие множества деталей, не работающих на сюжет (но для характеристики мира они были нужны, тут уж ничего не поделаешь!). Некоторым не понравилось имя главной героини (мне, наверное, надо было написать, почему её так назвали).
Тем не менее, мой рассказ набрал 8 голосов в финал и прошёл бы, если бы всё определялось голосами читателей. По количеству рекомендующих этот рассказ (там на форуме есть специальная тема для рекомендаций) мой рассказ, при всех его косяках, вообще вышел на первое место.
Почему? Нет, не потому, что там изображено социалистическое будущее. Только два из проголосовавших там – левых взглядов, остальные – или аполитичные, или либералы. И не потому, что там предложены какие-то особенные научные проекты. Просто мой рассказ вышел наиболее оптимистичным. А человек – он такой: ему хочется оптимизма. Хочется смотреть в будущее с уверенностью, что всё будет хорошо.
Всем хочется, да большинству не можется – реальная жизнь не очень позволяет. Капитализм в наше время – строй губительный, он не может дать ничего позитивного. И литературы про светлое капиталистическое будущее в наше время нет. У Френсиса Бэкона есть роман «Новая Атлантида», но он писался в 17 веке, когда сама буржуазия была прогрессивным классом!
И наша задача – не только организовывать людей на классовую борьбу (хотя эта задача первостепенная, с этим спорить нельзя!), но и показывать людям то, за что мы боремся. Нет, показывать надо не коммунизм – в наших реалиях большинство людей воспримут его как сказку, как нежизнеспособное общество. Показывать надо первую стадию коммунизма – социализм. Вот это большинство воспримет как вполне возможную реальность.
В. И. Ленин писал: «Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов». Но в связи с современными реалиями эту, абсолютно правильную мысль, надо и немного дополнить. Не только классов, но и кланов внутри них. Применительно к России, это кланы сырьевиков и торговцев, с одной стороны, и кланы буржуазии, имеющей капиталы в промышленности и сельском хозяйстве, с другой.
Конечно, абсолютизировать клановые противоречия нельзя. Понятно, что они менее глубоки, чем классовые, и при обострении классовой борьбы уходят на второе место. Это не теоретическое предположение, а факт. В России к 1999 году сложились два клана буржуазии, готовые чуть ли не на гражданскую войну друг против друга. Они сформировали политические движения – «Единство» и «Отечество – вся Россия». Медийные схватки между ними были – прямо пыль летела! Но… недолго музыка играла, и уже в 2000 году движение «Отечество – Вся Россия» заявило о поддержке власти, а спустя некоторое время – и объединилось с «Единством». Слишком ярким оказался выборгский протуберанец. Сильно испугал тогда буржуазию захват выборгскими рабочими целлюлозно-бумажного комбината своего предприятия и удержание его в течении полугода.
Не то в современной России. Рабочее движение в ней слабое, неорганизованное, рабочие подвержены буржуазной пропаганде. И клановое противостояние в ней – напряжённое.
В буржуазных обществах клановая структура двухуровневая. Первый уровень – это кланы, конкурирующие за определённые предприятия или рынки сбыта. Обиженные в конкурентной борьбе буржуазные кланы создают свои партии и движения, оппозиционные власти (у нас это – ДВК, в России – ФБК). Такие кланы преобладают в тех странах, где в экономике доминирует одна отрасль. Как у нас, в Казахстане, где доминирующие отрасли – сырьевые.
Второй уровень сложнее, это – кланы отраслевые. Владельцы предприятий, принадлежащих к разным отраслям, имеют разные интересы. Например, буржуа, имеющие капиталы в нефтяной отрасли – заинтересованы в росте цен на энергоносители, а латифундисты – в их падении или хотя бы в отсутствии их роста. И они тоже создают свои партии. У нас, к большому сожалению, промышленность так и не поднялась с 1991 года, сельское хозяйство тоже влачит жалкое существование, и из кланов сильны только сырьевые. А вот в России – кризис 2008 года поспособствовал созданию кланов промышленной и сельскохозяйственной буржуазии, которая сделала выразительницей своих интересов КПРФ.
Но... может случиться так, что противоречия между кланами сглаживаются и без обострения классовой борьбы, в результате всего лишь обострения межгосударственных экономических противоречий. Именно это и случилось в России с началом СВО, высветившей (для тех, кто понимает классовую теорию!) гордиев узел из интересов буржуа разных кланов и пролетариев.
2
СВО началась в интересах сырьевиков, которые перегоняли энергоносители на Запад и стремились контролировать трубопроводы. С другой стороны, украинская компрадорская буржуазия подчинена американскому капиталу, который тоже стремится контролировать именно украинский участок трубопроводов, потому что это позволяет держать под своей властью и Россию, и Европу.
Конечно, американские буржуа стремятся и заполучить российские ресурсы, теперь пребывающие в руках российских олигархов. И сбывать их по всему миру, в том числе своим капиталистам – промышленникам, латифундистам, энергетикам. С помощью управления ценами на энергоносители они рассчитывают контролировать весь мир.
Российские сырьевики этому, конечно противодействуют. И, как обычно, хотят впутать в это ограбленный ими же российский народ, которому недра принадлежали изначально. Надо признаться, получается у них хорошо.
Заинтересован правящий класс России и в расширении российской территории, в расширении своего влияния в других странах. По той же самой причине, по которой в этом заинтересована буржуазия западная, китайская, индийская, да и вообще - всякая. Возможности для интенсивного социального развития, развития «вглубь» у капитализма исчерпаны, и он теперь может развиваться лишь «вширь», экстенсивно.
А «защита русских на Донбассе» - со стороны российской буржуазии это лишь повод.
3
С кланами промышленников и латифундистов посложнее. Они не заинтересованы в том, чтобы Россия контролировала трубу, они заинтересованы в том, чтобы трубы на Украине в принципе не было. Потому что они хотят, чтобы сырьё и энергоносители шли только им, а на экспорт они хотят отправлять только свою продукцию. И с этой стороны СВО им не нужна, даже мешает.
Но, с другой стороны, Запад не заинтересован в том, чтобы у России была мощная промышленность и сельское хозяйство. Тут ничего личного – только бизнес. Конкуренты не нужны никому. А продукция российской промышленности и сельского хозяйства, если она даже будет реализовываться только в России – составит конкуренцию западным товарам.
Между тем, если Россия проиграет – есть большая вероятность, что там введут внешнее управление. И осуществляться оно будет в интересах западных буржуа.
Кроме того, не сырьевая буржуазия тоже заинтересована в экстенсивном пути развития, расширении рынков сбыта и приложения капиталов. Захват территорий – в её интересах.
Поэтому КПРФ, выражающая интересы промышленников и латифундистов, сначала высказалась против СВО, но потом, когда Запад активно поддержал Украину – СВО поддержала. Это связано совсем не с угрозой репрессий или не допуска в Думу, а с тем, что резко изменился интерес у буржуазии, интересы которой выражает КПРФ.
4
А как же с пролетариями? Их интересы переплетены в СВО очень и очень сложно.
С одной стороны – расширение территории России пролетариям ни к чему, они, как и везде, заинтересованы в интенсивном развитии, а не в экстенсивном. Другое дело, что для этого надо сменить строй, ну да и это тоже в интересах пролетариев. Конкретный пример. В некоей стране начали выпускать, в связи с инновациями в производстве, больше тканей. Экстенсивный путь развития – это задавить конкурентов, завоевать (и не только в переносном смысле, но и в прямом, если надо!) внешние рынки, построить за границей (или на новых территориях) новые ткацкие фабрики – всё это без изменений в цене продукции, зарплате и рабочем дне пролетариев. Интенсивный путь развития – снижение цены на ткани, повышение зарплаты и уменьшение рабочего дня. Первый путь – в интересах буржуазии, второй – в интересах пролетариев.
Пролетарии, как и буржуазия не сырьевого направления, тоже заинтересованы в поднятии российской промышленности и сельского хозяйства. Но – заинтересованы по-другому. Внешние рынки ему не нужны, ему надо, чтобы продукция производства продавалась, прежде всего, на внутреннем рынке, по приемлемым ценам.
Но с другой стороны, международный пролетариат (и российский тоже, как его часть!) заинтересован в многополярном мире, а победа России даёт шанс установить многополярный мир. Международный пролетариат не заинтересован и в существовании государства, где на официальном уровне запрещена самая последовательно пролетарская, коммунистическая идеология.
Горькая ирония истории: буржуазия — и сырьевая, и промышленно-сельскохозяйственная, чтобы оправдать свою внешнюю политику, раздувает ура-патриотический угар. А между тем, российские пролетарии фактически заинтересованы в победе России только как часть международного пролетариата!
…Думаю, что среди коммунистов допустимы разные точки зрения на СВО. Причём причина той или иной точки зрения важнее её самой. Можно быть за Россию, потому что её победа – это победа концепции многополярного мира. Можно быть ни за кого, потому что схватились две буржуазные системы. Можно быть за Запад, потому что там рабочее движение более развито, чем в России. Но нельзя быть за Россию, потому что она воюет за свои исторические земли. Нельзя быть ни за кого, потому что война вообще бесчеловечна. Нельзя быть за Запад, потому что он отстаивает «законные», «международно признанные» границы Украины.
И, главное, всё это – без фанатизма! Помня, что другая точка зрения тоже может быть пролетарской. Фанатизм нам ещё для другого надо поберечь.
У представителей российских компартий иногда спрашивают, почему они не участвуют выборах. Вопрос очень серьёзный, требует развёрнутого ответа, поэтому отвечу в статье.
Во-первых, представим, что в России побеждает, например, условный Иванов – от РКРП, МЛПБ или РТФ. Сможет он, даже имея все полномочия, сразу покончить с капитализмом и начать строить социализм? Нет, не сможет. Это не теоретическое предположение, а факт. В 1981 году на выборах во Франции победил радикал-социалист Миттеран. Он абсолютно искренне провозгласил конец капитализма и начало строительства социализма. Но… Франция как была капиталистической, так и осталась.
В чём же было дело? А в том, что переход к новому строю – как бы он ни проходил – это революция. А революция невозможна без революционной ситуации. По В.И. Ленину, для революционной ситуации необходимо:
«Для марксиста не подлежит сомнению, что революция невозможна без революционной ситуации, причём не всякая революционная ситуация приводит к революции. Каковы, вообще говоря, признаки революционной ситуации? Мы, наверное, не ошибёмся, если укажем следующие три главные признака:
1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменённом виде своё господство; тот или иной кризис «верхов», кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетённых классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется ещё, чтобы «верхи не могли» жить по-старому.
2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетённых классов.
3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в «мирную» эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими «верхами», к самостоятельному историческому выступлению.
Без этих объективных изменений, независимых от воли не только отдельных групп и партий, но и отдельных классов, революция — по общему правилу — невозможна. Совокупность этих объективных перемен и называется революционной ситуацией. Такая ситуация была в 1905 году в России и во все эпохи революций на Западе; но она была также и в 60-х годах прошлого века в Германии, в 1859—1861, в 1879—1880 годах в России, хотя революций в этих случаях не было. Почему? Потому, что не из всякой революционной ситуации возникает революция, а лишь из такой ситуации, когда к перечисленным выше объективным переменам присоединяется субъективная, именно: присоединяется способность революционного класса на революционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не «упадёт», если его не «уронят».
Таковы марксистские взгляды на революцию, которые много, много раз развивались и признавались за бесспорные всеми марксистами и которые для нас, русских, особенно наглядно подтверждены опытом 1905-го года…»
Большой ошибкой было бы сказать, что низы всегда не хотят жить по-старому. Как бы тяжела ни была жизнь низов — они к ней уже приспособились, и им кажется, что переприспосабливаться к другой жизни будет ещё труднее. Поэтому и голосуют многие из тяжело живущих людей за нынешнюю власть, а вовсе не потому, что надеются вдруг разбогатеть и стать капиталистами. Но когда наступает кризис, всем становится понятно, что перемен всё равно не избежать, и массы радикализируются, теперь им приходится желать перемен в свою пользу.
Но это не значит, что надо сидеть у моря, ждать погоды. Чем больше мы охватим людей из пролетариев и мелких буржуа своей теорией, чем больше будем работать с ними – тем больше гарантии, что пролетарии окажутся готовы к революции и смогут победить. И тем больше гарантии, что революция будет мирной. Как в России 1917 года, где всё решил не штурм Зимнего, а взятие власти Советами на местах. В двух третях регионов власть перешла к Советам мирным путём.
И выборы использовать для этого — можно и нужно! И побеждать на выборах – можно и нужно! Только вот надо понимать, что, победив даже на президентских выборах, наш кандидат будет вынужден работать в рамках буржуазного строя. Единственное, что он может сделать для победы революции в будущем – следить, чтобы не принимались законы, мешающие классовой борьбе пролетариев против буржуазии. Что ж, и то хлеб.
Кандидат, выдвигаемый нами, должен соответствовать нескольким условиям.
Во-первых, он должен иметь опыт работы на производстве. Промышленном или сельскохозяйственном, желательно по нескольким специальностям, в разных отраслях. Производство у нас на первом месте, это – краеугольный камень экономики.
Во-вторых, он должен иметь опыт руководства несколькими победившими забастовками. Это – не просто опыт руководства людьми, это – гораздо больше. Чтобы забастовка победила – среди забастовщиков должна быть очень крепкая дисциплина. А силовых методов её поддержания руководитель стачкома лишён. Значит, дисциплину он может поддерживать, лишь опираясь на заинтересованность самих рабочих. И вот этот опыт, опыт поддержки крепкой дисциплины только на интересе, обязательно пригодится – и в предвыборной пропаганде, и в руководстве страной.
Но… вот тут-то и загвоздка! Забастовки в России – не такая уж и редкость, но победивших среди них — к сожалению, единицы. А таких лидеров, которые возглавляли бы несколько победивших стачек, к ещё большему сожалению, и вовсе нет. И выдвигать нам, получается, некого.
Людей на остановке было мало. Дама в нарядном светлом платье равнодушно пробежала глазами по объявлению о сдаче квартиры. Мужчина, под просторной рубахой которого угадывалось спортивное телосложение, нетерпеливо поглядывал на дорогу. Парень в мятой футболке щёлкал семечки, и голуби, деловито снующие под ногами у людей, подбирали оброненное. Женщина с двумя детьми рассказывала им сказку про голубя.
Никто не обращал внимания на лежащую на скамейке булку. Почти целая, с одним лишь отрезанным концом, даже с зачерствевшим мякишем вид она имела весьма аппетитный.
К остановке подошёл старик в белой рубашке с едва заметными салатными полосками и серых брюках. Жилистые тёмные руки в рубцах и шрамах всё ещё хранили следы былой силы, хорошо сохранившуюся шевелюру ласково потрёпывал ветерок. Внимательно посмотрев на хлеб, сел он рядом с ним.
Парень в футболке, узнав старика, подошёл к нему и спросил:
— Здравствуйте, Анатолий Константинович! Куда едете?
— Ой, здравствуй, Сеня! Я тебя и не узнал…
— Меня после армии многие не узнают, — охотно ответил Сеня.
— Да, изменился ты хорошо — настоящий богатырь стал! — восторженно сказал Анатолий Константинович. — А еду я к ученикам, они недалеко живут —на «Косточке», но сам понимаешь, ноги уже не те.
Сеня сочувственно посмотрел на старика. «Ничего себе «недалеко», — подумал парень, — другой район, хоть и соседний. Это ему раньше, наверное, казалось, что близко, когда ноги сильные были, а теперь только по старой памяти».
Что его бывший учитель физики со времени выхода на пенсию занимается репетиторством, Сеня знал из писем своего друга. Когда он учился, Анатолий Константинович уже восемь лет был работающим пенсионером.
А старик, воспользовавшись паузой, снова задумчиво посмотрел на хлеб. Сеня перехватил его взгляд и помрачнел.
— Осуждаете? — спросил он отрывисто.
— Нет, я всё понимаю. Что я — не здесь живу? У самого хлеб портился, приходилось выбрасывать скрепя сердце.
Мимо пробегала большая собака — белая в чёрных пятнах, явно бездомная. Анатолий Константинович подозвал её и дал ей кусок хлеба. Та понюхала и отошла, укоризненно посмотрев на старика.
— Вот видишь, бродячая собака отказывается такое есть, а они людям это предлагают
«Хорошо, что он не знает, что я в «Зеброчке» работаю, — подумал Сеня. — Хлеб типично «Зеброчкин» — по верхней корке видно».
— Вот чего я не могу понять, — вмешался мужчина в просторной рубахе. — У нас в городе — три крупные компании, выпускающие хлеб: «Зеброчка», «Колос», «Хлеб Хлебыч». Есть и несколько небольших пекаренок – они выпускают хлеб «Домашний». Казалось бы, конкуренция есть, по законам рынка хлеб должен быть дешёвый, хороший. Но — то один выпускает невкусный и скоропортящийся хлеб, то другой. То у одного хлеб вкусный, но однодневка, то у другого…
— Была бы у нас нормальная конкуренция — был бы и хлеб нормальный, — ответила модная дама, высокомерно подняв нос. — А у нас что? Проверки постоянные — то из санэпидстанции, то с трудинспекции, то с пожарной инспекции… И каждому на лапу дай!
— Да ну, был же в прошлом году мораторий на проверки, — вступила в разговор женщина с детьми. А хлеб от «Хлеб Хлебыча» даже похуже стал, «Домашний» вообще есть невозможно было… Вот у меня интернет-друг на «Зеброчке» работает, он пишет, какие там машины — изнашиваются быстро, используют их до упора, электричество экономят, тестомесильни не на полную включают…
— Да слушайте вы их больше, — перебила модная дама, — у них всегда хозяин виноват! Дрожжи — дама неприлично выразилась в значении «воруют», — а хозяин им виноват, что тесто подходит — дама опять грязно выругалась.
Такой клеветы Сеня вынести не мог. Забыв про всё, он горячо заговорил:
— А вы хоть знаете, как сейчас работают на производстве? Если кто-то что-то ворует — зарплату уменьшают всему коллективу. И все друг за другом следят, чтобы не воровали!
— И правильно! — сказала женщина с детьми.
— Да не к тому я, что это неправильно, — ответил Сеня, обращаясь уже к ней. — Это, может быть, и правильно, но я к тому, что у нас ничего украсть невозможно.
— Э, нет,, — решительно возразил Анатолий Константинович. — Коллективная ответственность – пережиток варварства, её в наше время быть не должно! Да, капиталисты часто обращаются к нему, но это не значит, что это правильно. Фашисты так делали – когда за убийство своих солдат каким-то одним жителем деревни сжигали её всю. Ну да фашизм ведь – квинтэссенция капитализма.
Дама не нашла, что ответить, и замотала головой, ища поддержки. Но все сочувственно смотрели на Сеню, включая пожилую и молодую женщин, подошедших уже в разгар спора.
А Сеня, почувствовав поддержку, приободрился. «Пусть уж знают, раз так», — подумал он. И снова заговорил, обращаясь к женщине с детьми:
— А ваш друг прав, могу подтвердить. Муку ещё фирма из зерна делает, которое хранится как попало, вентиляция на элеваторе никудышная….
Тут подъехал автобус, который ждал Сеня. Туда он зашёл с мужчиной в футболке и женщиной с детьми. «Жаль, с Константинычем как следует не поговорил, — подумал Сеня. — Ну да ладно, как-нибудь, в следующий раз».
2
Сеня приехал на комбинат, когда его смена ещё не началась. В его цехе работали четыре уборщицы, сноровисто махая тряпками. «Опять пылесос неисправен, — подумал Сеня. — И что, много они за какие-нибудь пять минут этими тряпками уберут?»
Убрано к началу смены было, как и ожидал Сеня, плохо. Стараясь не обращать внимания на пятна и прилипшие к полу засохшие куски теста, он прошёл к тестомесильне, открыл мешок с мукой, принюхался…
— Что, опять мука слежавшаяся? — сочувственно спросил Михаил, пришедший вместе с Сеней. — Как всегда…
— Да, просеивать надо, — Сеня привычно открыл верхнюю дверцу, с заметным усилием поднял мешок, высыпал всю муку в просеиватель, включил… Круг глухо обернулся раза три, тихо прищёлкнул и замер.
Рабочие сразу поняли, что это значит. Придётся просеивать муку вручную, пока наладчик не исправит машину.
— Машина всё. Каюк! — присвистнул наладчик, заглянув внутрь. — Тестомесильня ещё работает, а просеиватель – уже нет. Винтик сломался.
Рабочие переглянулись. Выбор был невелик — или кидать прямо в тестомески непросеянную, слежавшуюся муку, или перегружать оставшиеся тестомески. Последнее было рискованно — износ остальных тестомесок был тоже близок к критическому. И Сеня, скрепя сердце и скрипя зубами, засыпал в тестомесильное отделение машины муку прямо из мешков.
У Сени было так тяжело на душе, что не хотелось даже прислушиваться к разговорам вокруг. Нет, ни громкая речь, ни шум машин его уже давно не раздражали, даже больше — он понимал, что раздражать его будет как раз тишина — пугающая, заставляющая прислушиваться… Но и шум не настраивал на рабочий лад, он угнетал.
Всё же Сеня слышал разговоры, и они добавляли тяжести на душе:
— Вот жмот, а? На новые машины жалко ему денег!
— Конечно, это же не украшения для его жёнушки! Это их каждый день менять надо!
— Да жёнушка если бы одна там была. У него содержанок десять штук, и каждой дай.
Отработав своё, Сеня отправился домой. Заходя в свой двор, увидел он соседку, бабу Вику, идущую к помойке. Из пакета её торчал конец батона.
Увидев Сеню, баба Вика заметно смутилась, завела руку с пакетом за спину. Тяжесть на душе у Сени увеличилась. «Мало того, что заставляем людей выкидывать хлеб, это же стресс какой для них, так ещё и смущаться перед собой заставляем, — с возрастающим возмущением подумал Сеня.
Поужинав и покончив со своей долей домашних дел, Сеня сел к компьютеру. На сайте местных новостей он открыл интервью с владельцем «Зеброчки», озаглавленное претенциозной цитатой «Мы не винтики!» «Конечно, вы не винтики, — подумал Сеня, ожидая загрузки, — много чести вам быть винтиками. От винтика вся машина зависит! Сломался винтик — вся машина не работает. А ты сдохнешь? Только конкурентов обрадуешь».
В интервью Парашин жаловался на рабочих. По его словам, «они не хотят работать, выкладываться на полную, потому и хлеб получается невкусный и скоропортящийся. Заменить их некем, своих безработных мало, потому что Москва под боком, а для мигрантов наш город как-то не привлекателен. Вот и пользуются своей безнаказанностью на всю катушку. И что с ними прикажете делать?»
Журналист спросил, не пробовал ли Парашин штрафовать нерадивых рабочих, урезать им зарплату, «в общем, бить рублём». Владелец «Зеброчки» ответил: «Я регулярно это делаю — и ничего не помогает. Кажется, это у вас работает Жупелов, который писал, что этот народ ничего не понимает, кроме палки и кнута?» Журналист сначала сказал, что рад, что столь уважаемый человек удостаивает вниманием его газету, а потом промямлил: «Ну мнение Жупелова — спорное, конечно, оно редакцией не разделяется», на что Парашин решительно ответил: «Пока читаешь книжки всякие экономические, конечно, такое мнение кажется спорным. А если посмотреть на реальную жизнь — понимаешь, что оно бесспорное, это абсолютная истина, аксиома»
На этом интервью кончилось. Возмущение Сени переросло в гадливость, он понял, что к Парашину он теперь будет относиться, как к лужице слизи. «На что он рассчитывает? — подумал Сеня — На то, что большинство читателей не знают реального производства? А ведь это так и есть. Ну вот где работают большинство моих соседей? Или клерки офисные, или сфера услуг».
Сеня отправил ссылку на интервью своим коллегам, сопроводив комментарием: «Плюнул в нас отравой. Оклеветал, мразь. А нам — жить с этой гадостью».
3
Сеня пришёл на работу, как всегда, за пять минут до начала смены. Но на этот раз все пришли ещё раньше, и теперь возбуждённо говорили друг с другом.
— И знает же, брехунейрос, что от нас ничего не зависит, — говорил Михаил Николаевич. — От него же зависит, какие машины в цехах стоят, не от нас.
— А вот и Арсений! — заметила его Юлия Алейникова. — Дадим ему слово!
— Что он лгун, это понятно. Иначе он бы не был преуспевающим предпринимателем, владельцем предприятия, — сказал Сеня, оглядывая притихшую в напряжении толпу. — Но это ещё полбеды. Беда в том, что люди, которые не понимают и не знают производство, ему поверят. А людей таких много.
— Предположим, производства они не знают, вступил в разговор Василий Алексеевич, единственный коммунист на хлебокомбинате. — Но неужели они думают, что мы руками замешиваем тесто? Или что от нас зависит, какие машины приобрести? Или на полную или нет запускать их? Или как часто их менять?
— Есть люди, которые вообще не думают, — ответил парень со шрамом. — На них и расчёт.
— И ничего мы сделать не можем, чтобы хоть что-то от нас зависело, — вздохнула Антонина.
— Почему не можем? — Василий Алексеевич оглядел заметно выросшую толпу, и достал из кармана смартфон. — Можем! Я вам сейчас зачитаю комментарий к этому интервью моей однопартийки, под ником «Лия Флотия».
Он начал читать:
— Парашин прав в том, что отсутствие безработицы влияет на качество. Но прав в другую сторону. Безработица позволяет начислять зарплату не по реальному вкладу в производство, а по количеству безработных. Чем их больше — тем меньше зарплата. Пролетарии этим недовольны, и при обострённом недовольстве объявляют забастовки. Требуют они при этом не только повышения зарплат, но и улучшения условий труда. А от них зависит качество продукции
— Так вы хотите сказать, что нам надо объявить забастовку? — испуганно спросил парень с рыжей бородой.
— Да, — твёрдо ответил Василий Алексеевич. — Нам же, в конце концов, самим нужен хороший хлеб. Парашину он не нужен — ему всё лучшее делают, по особым заказам.
— Да мы уже и так бастуем, — задорно, неожиданно для себя смело заявил Сеня. — Уже двадцать минут, — добавил он, посмотрев на часы.
— Можно, наверное, и забастовку, — раздумчиво ответил Михаил Николаевич. — Но «Зеброчка» — не одна в городе, у неё конкуренты есть. И что мы выиграем, если Парашина разорят Брысев и Дрязгов? Вот если бы был профсоюз, чтобы можно было объединиться с рабочими «Хлеб Хлебыча» и «Колоса» и объявить забастовку вместе!
— Вот в ходе забастовки и создадим профсоюз — веско ответил Василий Алексеевич. — А что вы думали, все настоящие боевые классовые профсоюзы создавались именно так, в борьбе.
Связавшись по ватсапу и по скайпу с рабочими первой и третьей смен, хлебопёки второй смены объяснили им ситуацию Те поддержали забастовку после разъяснений, смятений и сомнений. Был избран стачком из двенадцати человек. Председателем избрали Василия Алексеевича, секретарём — Ярослава Волосова, известного говоруна и балагура из третьей смены.
Выдвигали в стачком и Сеню, и по его избранию состоялась даже небольшая дискуссия. Одни говорили, что Сеня ненадёжен, раз к тридцати пяти годам так и не обзавёлся семьёй, другие — помоложе — возражали, что это ни о чём не говорит, и что наоборот, хорошо, что нет у него семьи — шантажировать нечем будет. Победили первые.
Сеня не очень огорчился, что его не избрали, хотя в своих организаторских способностях не сомневался. «Была бы у меня семья — я бы так же думал, — рассуждал он. — Что ж, буду рядовым активистом».
Подтянулись некоторые из работающих в первую и третью смену. Остальные, помоложе, предпочли оставаться на связи – кто в скайпе, кто в ватсапе, кто в зуме.
Быстро были сформулированы требования: запускать на полную мощность тестомески, менять машины по мере износа, предоставить выбор машин инженерам, расширить штат уборщиц. Каждое требование утверждалось на голосовании отдельно.
Вечером Сеня сел к компьютеру, открыл местные новости. «Плановая обрезка деревьев началась в парке», «Лексус сбил двух детей на пешеходном переходе», «В подвале найдено тело пропавшей девушки», «В лесополосе за Ширмой найден клад», «Грабитель убил двух людей на улице Парковой»… О забастовке — ни слова!
Конечно, Сене следовало знать, что владелец местной медиа-группы «Шторм» — кузен Парашина! Он открыл другой сайт, принадлежавший компаньону Брысева, владельца «Колоса». «На вокзале приезжему стало плохо, его госпитализировали», «Город посетит кумир миллионов», «Неизвестный ограбил девушку и скрылся»… А вот и то, что нужно — «На «Зеброчке» началась забастовка».
Открыв новость, Сеня первым делом щёлкнул видео. В нём говорилось, будто бастующие требуют только повышения зарплат. Люди, абсолютно незнакомые Сене, с явными следами обильных возлияний на лицах, говорили, изображая рабочих, что им не хватает зарплаты. Потом съёмки продолжились в магазине, где какая-то тётка сетовала, что хлеб плохой, а после забастовки станет ещё хуже.
У Сени глаза полезли на лоб. Конечно, он должен был знать, что ни Брысев, ни Дрязгов никогда не поддержат рабочих против Парашина, как бы они его ни ненавидели. Не поддержат, уже хотя бы потому, что боятся, что их рабочие переймут опыт рабочих «Зеброчки».
Сеня написал гневную отповедь во всех соцсетях, в которых был зарегистрирован. Он описывал в красках условия труда на «Зеброчке», писал, что с постоянно ломающимися машинами никто не сможет выпечь хороший хлеб. Опубликовав пост, он просмотрел ленту событий. Таких постов, как у него, он насчитал восемь, репостнул их все…
«А ведь возможности соцсетей ограничены, — подумал Сеня. — Ну вот кто прочитает мой пост? Только мои подписчики, подписчики тех, кто репостнёт, подписчики тех, кто лайкнет… Среди них вряд ли есть баба Вика. А новости баба Вика посмотрит. И поверит лживому репортажу».
Он написал Василию Алексеевичу сообщение «У меня есть предложение. Напечатать листовку и раздавать её людям. Чтобы знали, что на самом деле на нашем комбинате творится».
Василий Алексеевич ответил: «Да, работа над листовкой уже идёт. Завтра желающие могут прийти за ними в цех, или в офис горкома компартии, или ко мне домой, или домой к Волосову»
4
Но распространять листовки Сене не пришлось. На следующий день он пришёл за ними на хлебокомбинат и увидел, что все рабочие собрались во дворе. Сеня подошёл и прислушался.
— Какой ужас! И что теперь, на работу возвращаться? — смятенно говорила женщина с красным воротником.
— К испорченным машинам, просроченным дрожжам и заплеснелой муке? — подхватил мужчина в сером костюме.
— Нет, это же надо, какая оперативность! — сказал Владимир, инженер-технолог. — Мы им столько жалоб писали, и — ноль внимания, фунт презрения. А тут — не успели забастовку объявить — и на тебе…
— Товарищи, — вышел из здания Василий Алексеевич, и все притихли. — Нашу забастовку поспешили признать незаконной. Что лишний раз доказывает, что такие, как Парашин — хозяева, а чиновники – их слуги.
— И что делать? — послышался робкий вопрос.
— Кто за то, чтобы продолжать забастовку? — спросил Василий Алексеевич и оглядел толпу.
Все подняли руки.
— Кто за то, чтобы вернуться на работу?
Никто не поднял рук. Да было бы удивительно, если бы кто-то поднял — у людей накопилось столько ненависти к Парашину, заставлявшему их фальсифицировать хлеб, что всё остальное в сравнении с этой ненавистью выглядело, как мышь на фоне горы.
Василий Алексеевич внимательно оглядел угрюмо молчащую толпу и предложил:
— А что, если к мэрии пойдём, митинг устроим? — и досадливо добавил: — это ведь единственный выход.
— Но мы нарушим закон, — робко выкрикнул кто-то.
— Закон-то мы уже нарушаем, бастуя, — недовольно поморщившись, ответил Василий Алексеевич. Но есть в законе понятие «крайняя необходимость». Если мы докажем, что действовали в условиях крайней необходимости, то нас оправдают.
Сеня написал в группу во ВКонтакте «Городские новости»: «Идём на митинг у мэрии. Кто хочет — присоединяйтесь!» Потом, уже на ходу, в колонне, просмотрел он новости. Оказалось, что забастовали и рабочие на «Колосе», и на «Хлеб Хлебыче». «Конечно, у них разве другая ситуация? — подумал Сеня. — Та же самая у них ситуация. Если бы Дрязгов или Брысев первыми так разоткровенничались, как Парашин — то первыми начали бы рабочие с «Колоса» или «Хлеб Хлебыча». А мы — поддержали бы их».
Когда они дошли до мэрии, на площади уже начали собираться люди. Среди них Сеня заметил Анатолия Константиновича. И обрадовавшись, и немного испугавшись, подошёл Сеня к своему бывшему учителю и сказал:
— И вы пришли…
— Я не только пришёл, я ещё и нескольких бывших своих учеников сагитировал, — ответил старик. — Только не смотри на меня, как на героя, — добавил он, перехватив восторженный взгляд Сени. — Что я — сам не хочу есть хороший хлеб?
— Все хотят, но не все хотят прилагать к этому усилия, — ответил Сеня.
— Не все понимают, что надо прилагать усилия, — мягко поправил Анатолий Константинович. — Но ещё хуже — когда понимают, но извращённо, так, как Кира Аграновская, например.
Заметив некоторое недоумение в глазах Сени, он вынул из кармана смартфон и показал своему бывшему ученику переписку с некоей Кирой Аграновской. Перемежая речь грязным матом, она коряво и безграмотно написала целую тираду, смысл которой заключался в том, что надо работать, а не ныть в Интернетах, и зарабатывать деньги, чтобы хватило на хороший хлеб.
— Так она платным комментатором работает, наверное, — неуверенно сказал Сеня —Как Николай Петрович из рассказа Ирины Маленко… как он там называется?
— Рассказ называется «Трололо», если ты имеешь в виду его, — мягко ответил Анатолий Константинович. — А насчёт этой Киры — возможно, но… вряд ли, для такого они кого пограмотнее бы наняли.
…Между тем, к площади съехалось несколько полицейских машин. Из них высыпали омоновцы, экипированные по последнему слову техники. Главный из них хорошо поставленным голосом скомандовал:
— Даём вам минуту, чтобы разойтись. Не разойдётесь…
Но ему не дал договорить нарастающий гул за спиной. Все — и люди, и полицейские — оглянулись на звук и застыли. Куски и целые булки хлеба, батоны, булочки летели к ним!
Высохшие, испорченные булки, поднимались из помоек, со свалок, со всех дворов, даже из канализационных люков, и летели на площадь. Это сам хлеб, опоганенный, опозоренный, оплёванный хлеб — спешил на помощь своим заступникам.
Разгоняясь на бешеных скоростях, булки били полицейских по головам, взрывались, рассыпались на мелкие крошки, которые тучами залетали полицейским во рты, в носы. Те умирали от удушья, дёргаясь в конвульсиях. Хлеб поднялся вверх, сгруппировался клином, явно готовый расправиться с любой силой, какая посягнёт на рабочих.
А они стояли, поражённые, от удивления раскрыв рты. Только когда какая-то девушка с чёрными глазами, стоявшая рядом с Сеней, упала в обморок, началось движение. Люди, что были рядом, отходя от изумления, начали приводить её в чувство. Когда она поднялась, Сеня бодро, насмешливо сказал:
— Ну да, явление редкое, необычное, испугаться можно, но зачем в обморок-то падать?
— Верно, это пусть они падают, — сказал Анатолий Константинович, показывая на мёртвых полицейских.
Между тем, к зданию подлетело ещё несколько булок — с загородного полигона. На огромных скоростях налетели они на окна, ударились о решётки и взорвались. Мощной взрывной волной выбило стёкла, и в образовавшиеся проёмы хлынули тучи хлебных крошек.
Через несколько минут к митингующим вышел мэр. Бледный, с трясущимися руками, поминутно оглядываясь на зависшие неподалёку булки, он заговорил, заикаясь:
— Мы за-за-за-аставим Парашина вы-вы-вы-выполнить ваши требования. За-за-забастовку признаем за-за-законной...
— А Брысева, а Дрязгова? — послышались вопросы из толпы.
— Всех за-за-заставим. За-за-за-забастовку признаем за-за-за… — начал мэр и потерял сознание — ему показалось, что одна из булок двинулась на него.
5
В первый день возобновления работы на «Зеброчке» было тихо. Только чуть слышно шумели новые машины — исправные, работающие без сучка и задоринки. Рабочие старались не говорить без особой необходимости, словно боясь спугнуть удачу.
Сеня думал, как же хорошо, что победили также рабочие с «Колоса» и «Хлеб Хлебыча». Теперь хозяева все в одинаковом положении, все вынуждены выпекать хороший хлеб — значит, никто не разорится из-за хорошей продукции.
Ещё Сеня думал о заявлении в компартию. «Может быть, для меня сделают исключение и разрешат напечатать заявление на принтере? А то почерк у меня – стыдно показывать». И вспоминал, в каком из ближайших магазинов есть принтер.
Было у него и некоторое беспокойство — надолго ли это? «Булки могут собрать и сжечь, и останемся мы опять один на один с полицией», — думал он. Вслух он свои опасения высказывать не хотел, опасаясь подать идею ненавистным хозяевам.
После работы Сеня направился в парк – встретиться с девушкой, которой помог на митинге. Дул лёгкий ветер, под порывами которого гнулись деревья. Гнулись — и тут же с силой, пружинисто распрямлялись. На всём в солнечных лучах серебрилась пыль — на деревьях, пожухлых газонах — даже цветы и то, казалось, покрылись пылью.
Сеня ждал девушку у знаменитой в городе скульптуры оленя, поминутно смотря время на простеньком телефоне. Вдруг высоко в небе, прямо над ним, пролетела большая стая булок.
«Куда же они летят? — подумал Сеня, заворожённо глядя на небо. — Видимо, где-то ещё рабочие бастуют. Что ж, удачи!» — поспешил Сеня закончить свою мысль, увидев невдалеке знакомое лицо.
Провластный политолог Данияр Ашимбаев написал статью про забастовку нефтяников в Мангистауской области «Это не нефтяники и не забастовка». Он пишет, будто от имени нефтяников протестуют водители, а нефтяники не бастуют.
Интересно, понимает ли Д. Ашимбаев, что он популяризирует одну из очень малоизвестных форм забастовки, которую сами бастующие, может быть, и не понимали, что задействовали? Смысл её в том, что бастует только один цех, но такой, от которого зависит весь производственный процесс. Остальные приходят на работу, и владелец предприятия должен платить им деньги. Рабочие делятся зарплатой с бастующими, и стачка может продолжаться бесконечно.
Такие забастовки распространены в Англии. Там они очень и очень действенны. Почему их мало в других странах – я не знаю. Может быть, потому, что они требуют особого отношения к букве закона, когда буква закона важнее его духа? А для Англии характерен формализм, которым пролетариям грех не воспользоваться.
Хорошо было бы, ели бы это было так. Но… водителей увольняют, и на их место набирают других. Очень жаль, что у нас среди пролетариев так много людей, готовых стать предателями. И, к сожалению, это не только от крайней нужды. Многие из штрейкбрехеров, когда нанимаются, искренне считают, что сами никогда бастовать не будут, потому что забастовка – это каприз, или, что хуже – забастовки организовывают некие враги государства, чтобы дестабилизировать его.
Виноваты в этом, в том числе, и такие, как Ашимбаев. В той же самой статье он пишет: «Прошлогодняя так называемая забастовка рабочих "БерАли Мангистау Company" очень хорошо показала сценарность такого рода акций. Тогда стереотип о нарушении трудовых прав нефтяников Мангистау был использован с целью изменения тендера и получения незаконных преференций. Точно так же с конца прошлого года ситуация развивается и вокруг компании West Oil Software"».
Опровергнуть это мнение можно одним непреложным фактом. Как известно, люди в массе своей любят стабильность и хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне. И пролетарии тоже. Это значит, что без серьёзной причины никакой забастовки не будет. Забастовки всегда вынужденные. Если на предприятии всё хорошо, или пусть даже не всё, но рабочих устраивает – пытающихся организовать забастовку они пошлют к чёрту. Как бы талантливы ни были организаторы – у людей имеется своя голова. И раз забастовка есть, требования бастующих есть — значит, владелец, в погоне за доходами, довёл до этого.
Все явления в социальной жизни надо рассматривать с двух сторон – и только тогда они становятся понятными. Ниже приведено несколько примеров, как сторонники капитализма утверждают и «доказывают» преимущества этого строя и чего на самом деле эти «преимущества» стоят.
1
«Смотрите, — говорят антикоммунисты, — раньше большинство советских людей не могло позволить себе машину, а теперь – весь двор в иномарках»
А на самом деле это говорит, прежде всего, о неразвитости и дороговизне общественного транспорта. Если есть безопасный, дешёвый и удобный общественный транспорт – машину захотят иметь только два вида людей – снобы, которым понты всего дороже, и социофобы, которые не переносят скопления людей.
Общественный транспорт в СССР был дёшев – это не подлежит сомнению даже у самых злостных антисоветчиков. Он дотировался, к слову, и из тех денег, которые получал бюджет от продажи личных автомобилей, и из налогов на личный транспорт. По безопасности он хорошо опережал нынешний – карманников было мало (если не считать послевоенных лет), а о наркоманах, которые могут убить из-за денег — можно было разве что прочитать в газете о зарубежной жизни. А вот с удобством была напряжёнка, да, но её можно было удалить, при должной организованности. И – люди не очень-то и хотели приобретать автомобили.
Ну а к чему приводит массовая автомобилизация – все могут наблюдать. И ухудшение экологической ситуации, и перегрузка дорог (к слову, эти последствия взаимосвязаны – пока машина стоит в пробке – она тоже выделяет продукты горения бензина!), и повышенная аварийность на дорогах… Зимой к этому добавляется ещё и накатанный автомобилями гололёд во дворах и между дворами. И нервное напряжение у водителей, которые рады бы отказаться от автомобиля, да общественный транспорт дорогой, в нём и обокрасть могут, а то и убить.
2
«Смотрите, — говорят антисоветчики, тоскующие по «России, которую мы потеряли», — в царской России какой-нибудь учитель-врач-инженер ещё и прислугу имел, а в СССР домработницу могли позволить себе совсем немногие, из-за этого интеллигенты сами себя вынуждены были обслуживать, в ущерб работе».
Ну а на самом деле о чём это говорит? В СССР прислуги было мало не потому, что это считалось неприличным. И не потому, что позволить себе не могли платить прислуге. Просто много было других рабочих мест и в прислуги наниматься не хотели. А в царской России прислуги было много – потому, что была безработица (особенно среди женщин), и безработные согласны были хоть на работу прислугой.
С другой стороны, да, в дореволюционной России труд учителей, врачей, инженеров оценивался намного выше, чем труд рабочих и крестьян. Из-за этого рабочие интеллигентов даже называли «барами», хотя понимали, что интеллигенты тоже продают свою рабочую силу – вспомним хотя бы роман Шишкова «Угрюм-река», где рабочие говорят инженеру: «Ты, барин, человек подневольный». Но это только потому, что интеллигентов было мало. Хорошо характеризует уровень высшего образования в царской России, что и говорить…
3
Иногда антисоветчики любят попрекнуть СССР тем, что работников НИИ, студентов и школьников-старшеклассников заставляли работать в колхозах. Мол, отрывали людей от основного занятия и гнали заниматься неквалифицированным трудом, ах-ах-ах, какие нехорошие!
Объяснение того, о чём это говорит на самом деле, начну с простой истины, которая известна всем, кто хоть раз задумывался на экономические темы. Есть работы срочные, которые надо обязательно закончить в сезон. К таким относятся все сельскохозяйственные работы, особенно посевные и уборочные. А есть работы несрочные, которые нужны, но потерпеть с их выполнением можно. К таким относится работа в НИИ.
При капитализме фермеры и латифундисты нанимают на срочные работы сельхозрабочих из безработных или (если своих нет) – мигрантов. А при социализме, когда безработицы, как известно, не было и рабочих нигде не хватало – мобилизовали студентов, работников НИИ и старшеклассников. Причём нельзя сказать, что это наносило какой-то сильный ущерб учёбе – о том, что физическая активность полезна для мозговой работы – писали очень много.
Отдельно о том, что коммунисты говорили всякие ужасы про детский труд в капиталистических странах, а сами использовали его. Ещё Карл Маркс в «Критике Готской программы» говорил: «“Запрещение детского труда”! Здесь абсолютно необходимо было указать предельный возраст.
Полное запрещение детского труда несовместимо с существованием крупной промышленности и поэтому является пустым благочестивым пожеланием.
Проведение этой меры, — если бы оно было возможно,— было бы реакционно, так как при строгом регулировании рабочего времени сообразно с различным возрастом и при прочих предупредительных мерах для защиты детей раннее соединение производительного труда с обучением является одним из могущественнейших средств переустройства современного общества».
Капитализм плох не тем, что в нём есть детский труд. Это может быть и при социализме – необходимость трудового воспитания для выращивания человека-творца, а не «грамотного потребителя» никем из коммунистов не оспаривается. Капитализм плох тем, что на детском труде наживаются капиталисты, в то время, когда среди взрослых есть безработица.