Зарисовка. Рясковский

Рясковский встал легко – позвоночник ощущался гибким и крепким, поясница не ныла, и даже искореженная ступня выглядела лучше, чем обычно. На удивление не возникло желания похмелиться, хотя вчера он здорово перебрал. Значит и таким как он хотя бы раз в году положено доброе утро.

Забрел в ванную, встал под горячий душ. Неспешно сбрил щетину, а после недолгих размышлений зачем-то убрал и редкий ежик на голове. Получилось неплохо – из зеркала на Рясковского смотрел не старый алкаш, а подуставший в наряде призывник. Молодо.

Он подумал, что надо бы в таком виде показаться Людке: жене-то давно все равно, хоть волосы обрезай, хоть голову, а Людка, кажется, все еще его любит. Впрочем, можно и жене цветов купить, если со вчерашнего денег осталось. Тюльпанов. Не растрогается, так хоть ненавидеть будет меньше.

Вышел. Хорошо дома – окна открыты настежь и телу мокрому красота. Супруга еще три часа назад на работу отчалила, можно Людке звонить. Нашел телефон, с трудом разглядел имена на экране; наверное, менять пора – смотришь как сквозь аквариум. Наощупь нашел Люду, набрал, сняла трубку после нескольких гудков.

- Алло, алло, говорите! Я вас не слышу, алло! – Рясковский что-то кричал, но, судя по всему, зря – аппарат сломался. Голос у Людки становился все тревожнее, а под конец она вовсе расплакалась. Чертыхнулся и решил поехать наобум.

Нашел в шкафу чистые брюки и кипенно-белую рубашку. Уйму лет не надевал, а надо же, сидит как влитое. «Краше только в гроб кладут», - подумал Рясковский и хмыкнул: когда-то его неуместные шутки очень любили, а теперь и рассказывать некому.

С трудом отыскал в шкафу обувную коробку – в ней, помимо туфель, лежало несколько свернутых купюр, выпущенных в оборот как минимум 10 лет назад. Видимо, заначку сделал, когда работал еще, да и забыл. Зато сейчас пригодятся – на цветы жене, шампанское для Людки, и дочери немножко дать – на помады.

Взглянул в зеркало еще раз и бросился в улицу, к чириканью птиц и хорошей погоде.

Широкими шагами Рясковский пронесся мимо остановки – сегодня можно пройтись так, раз уж ничего не болит и не мучает похмелье. Он всегда считал, что жизнь раздает шансы не просто так, а с необходимостью их использовать. Поэтому нырнул в переулок и оказался в парке, через который проходил самый короткий путь к Людке. И несмотря на то, что ему очень хотелось встречи – ее испуганных красных глаз, спутанных волос и аромата детского мыла, - он решил сделать маленький круг. Выгулять костюм и бритую голову. Может быть, встретить кого-то из бывших коллег и похвастаться – дескать, «вот он я, гляди, как хорош сегодня. Да-да, и с женой живем душа в душу, и дочка умница». Рассмеялся: было бы отлично. Все б от зависти полопались, если бы узнали, что он бросил пить.

В размышлениях Рясковский добрел до пруда и притормозил, чтобы найти пустую скамейку. Как назло, все были заняты мамашами с детьми, скучающими старухами и молодежью. Но пруд выглядел замечательно и пах детством и прохладой, поэтому Рясковский сел на первую попавшуюся лавку в тени и начал аккуратно рассматривать соседа – вдруг знакомы. Чужаков-то здесь не бывает, и похвастаться все еще очень хотелось.

Повезло.

Кожаная куртка. Залихватский чуб торчит из-под кепки. Щеку пересекает длинный шрам, будто по лицу провели лезвием. Рясковский, конечно, сразу его узнал.

- Здравствуй.

С Васькой они служили вместе, и этот самый шрам Рясковский сам ему поставил в увольнительном разбитой бутылкой. Много времени прошло, он уже не помнил, почему их дружба угасла – тогда, тридцать лет назад, казалось, что так и будут ходить, не разлей вода.

- Здравствуй, Вась. Какими судьбами тут?

- К тебе приехал. Долгая дорожка, трудная, пока отпросился, - Вася закашлялся, - Будет сигаретка?

Рясковский вытащил пачку и положил на скамейку. За руки здороваться да обниматься было уже неловко, поэтому он не решил даже повернуться к старому другу. Раскурили по две.

- А ты откуда к нам-то? Еще на Сахалине живешь?

- Дальше. А где – сам увидишь, нам теперь вдвоем ехать, - и, видя взгляд Рясковского, добавил, - Хорошо выглядишь. Краше в гроб кладут только.

Рясковский вдруг вспомнил, что Васи уже двадцать лет как нет – умер от рака легких. На похороны он не попал. Жена была молодая, на седьмом месяце, не бросишь. А вместе до Сахалина ехать долго и опасно – вдруг в поезде родит. Купил водки, помянул сам-на-сам, а бутылку разбил в мелкую крошку.

А после запил, и было не до поминок. Наверное, поэтому Вася руки не подал – обиделся. Но теперь все будет иначе, им дальше по пути, а там и разговор завяжется. Жалко, Людку не повидал и цветов своей не купил, да только что теперь сделаешь – с мертвого (Рясковский хмыкнул), и взятки гладки.

Он повернулся и посмотрел на Ваську с грустной улыбкой, мол, понял все. Васька улыбнулся в ответ. Они поднялись и побрели вглубь парка легкими шагами. И если кто-нибудь мог бы увидеть их, то решил бы, что это двое мальчишек – голодных и веселых, только пришедших из армии.