«Окопная» правда и тыл
Более 22 тысяч солдат не вернулись после Отечественной войны в павлодарскую область, откуда уходили на фронт. Это 47 процентов от числа мобилизованных. А сейчас близится 75-летие Победы. Захотелось покопаться в своей памяти и написать о некоторых воинах-победителях. Из тех кого я знал. Наверное, это наш долг перед ними, отмечает Владимир ГЕГЕР, собкор ИА "КазахЗерно.kz."
«Окопная» правда и тыл
Приближается очередное 9 мая – день Победы праздник, который для нашей семьи всегда был и остаётся особенным. На войне погиб мой дед со стороны матери – Василий Егорович Медведев. О нём, о том, что удалось узнать, расскажу позже. На войне, правда, с милитаристской Японией, был с 1942 года и мой отец Николай Фёдорович Гегер. На войне погибли мои дядья, да что там говорить – в любой семье вам назовут имена погибших отцов, дедов и прадедов – настолько страшной и кровавой оказалась эта война. Настолько дорого ценой, уплатив страшную цену, досталась народам Советского Союза эта победа.
Мне довелось пообщаться со многим фронтовиками, когда начал работать в газете, такое общение зачастую выливалось в очерки о них, выживших в кровавой мясорубке. Это были разные рассказы, некоторые тогда не укладывались в парадное освещение военных лет, но и запрещать их публиковать – тоже, помнится, никому в голову не приходило. Начал писать о войне и фронтовиках с 1978 года, как только устроился на работу в Железинскую районную газету. Потом работал в Щербактинской районке. И вот теперь продолжаю свою трудовую биографию в «Звезде Прииртышья».
Фронтовиков, тех, кто по-настоящему прошёл фронт, был «на передке», рвал зубами сволочей, посягнувших на нашу Родину – почти не осталось. Но остались в моей и не только в моей памяти их рассказы, хотя седые ветераны с вывесом боевых орденов и медалей на груди, почти поголовно не любили вспоминать войну. Будто пытаясь оградить нас, потомков, от страшных картин увиденного и прожитого. В этих своих записках постараюсь рассказать не о парадной войне, а о быте, о простых людях – воевавших и гнувших спину в тылу. Это местами короткие вспышки памяти, местами более подробные картинки. Старался без купюр говорить о том, что помнится до сих пор и о том, что слышал собственными ушами.
Пока сын был на флоте
Мой отец отслужил на флоте в морской пехоте с 1942 по 1947 год, его рассказы мои личные впечатления и рассказы его сестёр легли в это небольшое повествование о военных годах. Всего несколько моментов. Я впервые пользуюсь служебным положением и рассказываю об отце и «его войне». Теперь, когда его нет в живых, наверное, можно…
Для начала расскажу об одной особенности его службы, отец служил в ранге сына врага народа. Точнее, в это время моего деда Фёдора Яковлевича Гегера ещё в 1939 году по надуманному обвинению взяли органы НКВД, обвиняли в поджоге Сосновской МТС. Хотя пожар там случила, когда дед был с отчётом в Павлодаре, а работал он тогда главным инженером МТС.
Отца в 1942 году поначалу направляли в Тамбовское пехотное училище Семипалатинска, но военком задержал «до особого постановления». Стало известно, что судят его отца, как врага народа. Кто знает, может, отцу в этот момент в чем-то и повезло. Ведь из его призыва почти все пошли под Сталинград, и не вернулись. Отец часто говорил мне, как раз по праздникам 9 мая, когда сидели за столом и пили за Победу: «До сих пор думаю: кто же из них, из наших хлопцев, погиб за меня?!» И судьба распорядилась так, что 5 ноября 1942 года он в составе команды из пятнадцати таких же юношей, не нюхавших пороха, был отправлен на Тихоокеанский флот.
Если кто-то думает, что там была тишь да благодать, то зря. Тихоокеанцам, было непросто выполнять и свои, и пограничные задачи. Провокации со стороны японцев происходили постоянно, и я иногда не совсем понимаю, когда говорят о том, что Советский союз, якобы, первым разорвал мирное соглашение. Оно оказалось разорвано ещё тогда, в 1942 году. Японцы явно нарывались. А уже в сорок пятом, когда началась крупномасштабная операция, всем стало ясно – идут бить врага. Врага сильного, подготовленного, не боящегося никого и ничего. Во время наступления, так получилось, шли по льду, японцы долбили крупнокалиберными пушками. Снаряд разорвался рядом, несколько ребят морпехов, и отец в том числе, враз оказались под водой. Отец говорил, что запомнил, как сам себе сказал: «Ну, вот и все!». Бился головой об лед, а, оказалось, вытащили друзья по роте. Они увидели его руку над водой – и потащили. Потом – двустороннее воспаление лёгких, госпиталь.
Вспоминал батя и как их высадили на остров, где у японцев, как, в принципе, и везде, была организована сильнейшая оборона - орудия миномёты пулемёты…. «Баржи уже обстреляли, прёмся и мы с автоматами. А в ППШ, хоть и сильная, но всё же пистолетная пуля, далеко не бьёт. Кто-то из ребят вздыхает: «Эх, винтовочку бы!». И подошли девчата-снайперы, раскатали пулемётчиков и миномётчиков под орех. Потом поднялись и мы…»
А что же в это время дома, в тылу? Я разговаривал со всеми сёстрами моего отца, уважал дедушку и бабушек. Мне, повзрослевшему, сёстры отцовские рассказали, как с ними обращались, когда отец уже ушёл на фронт. Их выгнали из дома который получал в МТС уже арестованный дед. Выгнали на улицу, зимой… Давайте представим, что моя бабушка кое-как выпросила место в сарае, рядом со скотом… чтобы остаться с детьми, чтобы прокормить их, свой паёк делила на доли. Приходили люди, некоторые помогали, другие оскорбляли. Всякие были… А слабая на вид моя бабушка – Артамонова Елена Нестеровна – смогла всё выдержать, смогла смотреть в глаза голодным детям, смогла их как-то подвигнуть на то, чтобы хоть чуть-чуть заработать. Очень большая семья была, и очень сильно опустился над ней голод… Как и кто выжил – наверное, сегодня просто не понять нам, ныне живущим. Не понять, как ребёнка – из более или менее нормального благополучия – вдруг заставляют на государственном уровне почувствовать: «Ты – неполноценный, отец у тебя – враг. Ты – полное дерьмо!». Не знаю, если бы вот так заявили мне – скорее всего, не стал бы жить. А эти люди, и эти дети были сильнее! Сейчас, по прошествии многих лет, они о многом вспоминают с лёгким юмором. И знаете, на каком основании? «Ну, а что ж теперь сделаешь – так жили. И хорошо жили!». И забываются голодные детские годы, забывается то, что даже когда взрослели – никогда не могли похвастаться красивым платьем. Многое забывается… И это, наверное, правильно, все мои тётки – православные, а православие велит прощать…
Конечно. В период войны действовала цензура, сыну не обязательно было знать, как там дома. Письма отцовской мамы зачастую цензорами вымарывались более чем наполовину. Но о многом все же отец догадывался, и дал себе слово: вернусь, буду жить за тех, кто погиб - для своей мамы, для своих сестрёнок, для своего брата, которого не ценил до ухода в армию…
Однажды отец получил письмо, которое читал, лёжа в кубрике. Оно было действительно замарано карандашом цензора довольно плотно. Во всяком случае, после слов: …А на днях к нам прислали чеченцев, так они бедные…» - дальше всё затушевали. Зато среди цензоров были и люди с чувством юмора. К примеру, в письме друга с фронта было написано: …Главное в нашей жизни, ты знаешь, Коля, – жратва, а с этим у нас сейчас (далее замарано). Так вот, фраза насчет главного в жизни цензором была подчёркнута двумя жирными росчерками. Видимо, понравилось…
Ну и ещё одна вспышка памяти. Возвращение домой, тут тоже всё было по-разному. Вот как отец вспоминал: «Демобилизовали нас 14 апреля 1947 года, на катерах добрались до Владивостока, а дальше - в теплушках, железнодорожными эшелонами. В нашем эшелоне ехали домой не менее пяти тысяч человек демобилизованных матросов. Устраивались на трёхъярусных нарах, я выбрал себе самый верхний, третий ярус, и, как оказалось, не прогадал. Дело в том, что на крупных станциях, где поезд стоял хотя бы 15-20 минут, вся наша братва выпрыгивала из вагонов, чтобы набрать из привокзальных кубов в свои солдатские котелки кипятку. Ведь питались сухим пайком две недели пути, а так – кипяточек заменял горячее. Набрав кипятку, скорее забирались на нары, чтобы перекусить с горячим чаем. Но паровоз «С.О.» - трогает с места в карьер, котелки опрокидываются, кипяток льётся вниз. Вагон ревел от матов ошпаренных матросов, а мне – хоть бы хны, вода вверх не льется. Нас «верхних» потом назвали «хитрецами» и почему-то «идиотами». А представляете себе, когда на не очень длинных остановках давали всему эшелону команду: «Оправиться!», и пятитысячная матросская братва выскакивала из вагонов по тяжёлой и малой нужде. Бедные пристанционные работники! Вот с таким комфортом и добрались до Новосибирска и Татарска, тут распределялись по нужным направлениям. Наконец, расселись по пассажирским вагонам, душа пела: «Едем домой!».
Жизнь на болоте
Своя война была и моего тестя Валентина Васильевича Коновалова, долгое время проработавшего агрономом в совхозе «Кызылкогамский» Лебяжинского района. Да, это тоже «своя война», хотя он в военные годы был ещё мальчишкой, но оказался, живя в Белоруссии, под оккупацией.
Каждый день приносит новые сообщения, то очередной раз шествуют в марше бывшие эсэсовцы в Латвии. То эсэсовцам и бандеровцам, которые были хуже эсэсовцев, памятники устанавливают в Прибалтике, а теперь уже и на Украине. То поляки сносят памятники нашим советским воинам, погибшим за освобождение этой самой Польши. Мир сходит с ума. А вот мой тесть может рассказать, кто они были – оккупанты, эсэсовцы, запятнавшие себя самыми кровавыми преступлениями в годы войны. Что и кому хотят показать латыши, украинцы и поляки? Что доказывают народам, на себе познавшим звериный оскал фашизма? Маленький и незаметный эпизод той поры: мой тесть, вместе с матерью, старшей сестрой и младшим братом оказались в начале войны в оккупации, в одной из белорусских деревенек. Память сохранила, как зверствовали «культурные» немцы, с каким садистским удовольствием издевались над местным населением, жгли деревни. Зачастую вместе с людьми – стариками и женщинами.
Ближе к осени 42-го года в округе начали орудовать каратели из эсэсовских частей. Там и здесь поднимались далёкие дымы, это горели белорусские хаты, жителей которых или гнали в Германию или попросту уничтожали – расстреливали, жгли живьем в домах. Кстати, немцам в этом очень помогали изверги из предателей – полицаи и каратели из украинской эсэсовской дивизии «Нахтигаль», в честь которых сегодня называют улицы.
Плач и стон стояли над многострадальной белорусской землёй. Спасались, кто как может. А мать, увязав в узел самое необходимое, бегом повела всех к болоту. По пояс в воде, по невидимой и известной только ей тропе вышли к затерянному в болотных зарослях острову. Наспех построили шалаш, как могли, утеплили его… и потом жили здесь почти полтора года. Осень, зима, весна, лето…и опять осень. Сколько пришлось испытать, как замерзали в этом чёртовом промозглом болоте! Как исхитрялась мама, простая белорусская женщина, спасавшая самое для себя дорогое – своих детей – наверное, описать невозможно. Однажды к краю болота вышли пятеро немцев. Откормленные, краснорожие – они, весело гогоча, показывали пальцами на оголившееся зимой убогое болотное жилище. Потом – ударили по шалашу из автоматов. Над детскими головами, над их застуженными на всю жизнь телами свистели немецкие пули. А эсэсовцы веселились от души, патронов не жалели… И ни одна из этих мразей в чёрной форме не подумала – а если вот так с моей женой или моими детьми? Не подумали. Потому что за людей не считали – нацист он и есть нацист, нелюдь.
Но в другой раз напоролись на других немцев. Сделали вылазку в сожженную деревню, знали, там осталась невыкопанная картошка. Тонкими детскими руками и палками ковыряли уже подмёрзшую землю, выискивая картофелины, греться ходили к бывшей хате, вместо которой осталась кирпичная печь, всё остальное сгорело. Но печь затопили сухой травой и ботвой. И не заметили, как подошли два немца, хорошо, что это были не эсэсовцы и не палачи из ОУН. Немцы, морщась, проверили их котомки, потом что-то залопотали на немецком, показав рукой в сторону соседнего села. Вроде бы советовали идти к людям. Иначе помрут здесь. Ага, только пойди – а завтра либо в Германию угонят, либо вообще со свету сживут, с них станется. Но во всяком случае, эти хоть по детям не стреляли…
Долго они вот так жили в промозглом сыром болоте, и только в 1943, их нашёл кто-то из сельчан, добравшийся к ним и сказавший: «Всё, выходите, немцев прогнали».
Мать, застудившаяся на болоте, умерла вскоре после войны, ушел из жизни младший брат – такова цена спасения в болоте. А в Латвии и Украине ставят памятники, памятники эсэсовцам …Мир действительно сходит с ума.
Танк – не трактор
Было это в 1978 или 1979 году, я работал в сельской газете и зимой выехал в один из дальних совхозов Железинского района. Дороги в районе были аховые, тряский автобус ПАЗик долго тащился по трассе, вдоль которой змеилась позёмка, постепенно она переросла в полноценный степной буран, и возле Веселой Рощи водитель сказал, что дальше не поедет. У меня уже был некоторый опыт действий в подобной ситуации, весь облепленный снегом, отыскал, несмотря на темень, контору совхоза. Долго тарабанил в дверь, пока не открыл какой-то старичок. Пошли вместе разыскивать по телефону парторга, и парторг по фамилии Силюк пришёл. Попросил его куда-нибудь определить меня на ночь, не в конторе же торчать! И он подвёл меня к какому-то дому. О чём-то негромко поговорил с открывшей дверь женщиной, жестом пригласил заходить.
- Останетесь здесь до завтра, хозяева всё устроят для ночлега, - сказал он и быстро ретировался домой.
Женщина пригласила меня сначала к печке – отогреться с дороги, а затем в горницу, ужинать. За столом в это время уже сидел и уплетал жареную картошку с кислой капустой и толсто порезанным свиным салом какой-то мужик.
- Это муж, - коротко познакомила меня женщина и придвинула к столу ещё один венский стул.
Я, как принято, протянул мужику руку, назвал себя и вопросительно посмотрел на него. Однако хозяин только кивнул слегка и продолжал ужин.
- Вы не удивляйтесь, он у меня совсем не слышит, - немного смущаясь, разрядила ситуацию женщина, а потом решительно направилась к буфету. Вернулась с бутылкой «Столичной», которую и водрузила на стол.
Взгляд хозина сразу потеплел, он быстро поставил на стол две стопки, сковырнул пробку и разлил в две стопки водку.
- Она у меня совсем не пьёт, слегка заикаясь, и каким-то уж очень громким голосом пояснил хозяин. – Ну, будем!
Выпили, потом ещё по одной, на душе потеплело, а нехитрая сельская еда показалась до того вкусной, что я её навернул от души. Потом остановился взглядом на портрете – на нём в танкистской форме, но значительно моложе, хозяин дома рядом с танком, знаменитой тридцатьчетвёркой. С погонами сержанта и медалями на груди.
- Так вы воевали, спрашиваю?
- Конечно, воевал, - за супруга вступила в разговор женщина. - Вот с тех пор и не слышит, в танке горел, контузию получил, в общем, хватил лиха. На глазах её блеснули слёза, а муж, недовольно взглянув на меня, потянулся наливать по третьей.
- Ты ей, парень, душу не береди, она всю войну меня ждала, а я видишь какой пришёл – и он повернулся ко мне другой стороной, показав шрам от ожога на щеке. Мы ещё выпили, и тут уже во мне проснулся журналист. Достал блокнот, ручку, начал задавать вопросы. Потом понял, что зря стараюсь и начал писать вопросы в блокноте. Ответы звучали односложно, и я метнулся к своему портфелю, потому что в дорогу с собой брал-таки бутылочку водки на всякий случай. Почали вторую и разговор пошёл, правда кричали мы оба несусветно, и, кажется, танкист даже немного начал слышать меня, во всяком случае, жена для перевода уже не требовалась.
- Я с детства технику любил, в России тогда жили, так я в МТС за отцом хвостом ходил, после седьмого класса уже умел трактор водить, на «Фордзоне» начинал. Потом и курсы трактористов прошёл, пахал-сеял, хлеб растил, - толковал мне, слегка заикаясь, собеседник.
- А тут война, в 1942 быстро переучили на танк, а в сорок третьем я уже на тридцатьчетвёрку сел. И не одна она у меня была. Первый раз подбили в мае сорок третьего, по глупости наша танковая группа на немцев нарвалась. Видимо, разведка не сработала, а мы как раз маршем шли без пехоты на броне. Угодили в танковую засаду, наших сразу троих запалили, пока разобрались, что к чему – ещё один горит. Командир мне орёт: «Не стой на месте, вперёд!» А куда вперёд, если за дымом ни хрена не видно. Но дал по газам, рванул машину вперёд, сначала повезло, на лёгкую немецкую пушку выскочили, смял её гусеницами, немцев из пулемёта покосили, а потом и нам прилетело, снаряд немецкий от борта отрикошетил, по ушам ударило так, что в глазах потемнело. Рванул ручкой левый фрикцион, развернулся, встали напротив немца. Командир сам наводил пушку, и громыхнули мы почти одновременно, немцу командир таки влепил бронебойный под башню, а у нас опять рикошет. Снова дал по газам, чтобы не стоять мишенью. Однако зад нам всё-таки поджарили, грохот, дым, огонь ползёт в машину. Еле открыли люки, выскочили, залегли в какую-то воронку. Бой был коротким, напёрли наши немцев, заодно и нас забрали. Вот «За отвагу» за этот бой получил, точнее, за танк немецкий, хотя и не я его отоварил.
Ну, а второй бой, это самое крупной танковое сражение Отечественной войны – бой под Прохоровкой. Каждому было, наверное, в нём отведено своё место, вот и мой ветеран-собеседник тоже оказался на своём. Задача была одна – идти вперёд и любой ценой уничтожать танки гитлеровцев. От машин, рёва моторов, дыма горящих танков, поднятой пыли Солнце, летнее яркое Солнце, скрылось из глаз. Командир управлял механиком-водителем почти по наитию, что называется, на ощупь. И вот столкнулись – откуда-то из дыма вынырнул «Фердинанд». А калибр у него – мама не горюй! От первого выстрела удалось увернуться, зашли сбоку, выстрел из орудия – мимо. Пока перезаряжали, пока маневрировали, кто-то из ребят постарался, поджёг – таки !Фердинанд», и вбок ему влепили ещё один бронебойный уже так, для порядка. С обычным танком справились по ходу и погнали тридцатьчетвёрку дальше, и вот тут-то и выполз из дыма «Тигр», в лоб ему бить бесполезно, а у того ещё и скорострельность высокая. В общем, «Тигр» поджог сразу две наши машины, но и ему в бок прилетело несколько 76-миллиметровых снарядов. Никуда не делся, задымил. А от выстрела второго их экипаж не уберёгся – тяжёлый снаряд попал в мотор, потом – в башню. Потерял сознание, очнулся на земле, положили какие-то солдаты-пехотинцы, а рядом с плащ-палаткой, на которой лежал раненый – полынок, будто из родного оренбуржья привет. И сердце поёт – живой, живой! А танк пропал, говорят, от пожара так рванул боекомплект, что башню сорвало. Прощай, родная тридцатьчетвёрка!
Ожоги подлечили в госпитале, а вот слух так и не вернулся, да ещё и ногу серьёзно покалечило. Отправили домой. Позже обосновался в целинном селе, снова сел за рычаги трактора. Вот такая судьба, такая «своя война». За последний бой дали орден Солдатской Славы 3 степени. Жаль, что время стёрло из памяти его имя и фамилию, старый блокнот куда-то пропал. Но рассказ запомнился.
Орден за тот бой
… Рано утром в сторону немецких позиций полетели тяжёлые бомбардировщики, и только-только смолкли глухие и далёкие разрывы авиабомб и лай немецких зениток, как к делу приступила наша артиллерия. Командир стрелковой роты лейтенант Фарид Аблеев давно не видел такой артподготовки – снарядов не жалели. Артиллеристы обрушили этот удар по сильно укреплённой румынской деревне Чопруг, настоящий шквал огня. Из КП в бинокль было отлично видно, что творится в деревне – там буйно вырастали чёрные костры разрывов, в стороны летели кирпичи, бревна гитлеровских укреплений, что-то ёщё, густо накрыли укрепления немцев и румын сполохи разрывов…
И приказ: деревню взять сходу, как можно быстрее. Рота Аблеева поднялась в атаку дружно, стремительным броском пронеслись к окраине деревни, заняли несколько домов, укрепились. А из штаба новый приказ – закрепить успех, установить связь с прорвавшимися глубже бойцами. Это оказалось не так-то просто сделать, опомнившиеся после града огня гитлеровцы усилили плотный огонь по нашим позициям, ещё плохо укрепленным. Два связиста, посланные один за другим в деревню, не вернулись.
- Буду наступать с оставшимися бойцами, а в обстановке разберусь на месте, - принял решение командир роты. Оставил на КП только старшину и связиста, выдернув из кобуры свой ТТ, побежал поднимать своих солдат. Добежать не удалось: ухо уже хлебнувшего передка лейтенанта уловило характерный звук низко летящего снаряда, он всегда особенный, и редкий солдат, услышавший его, оставался в живых. Ноги сами бросили в ближайшую воронку, в уши ударила тугая волна разрыва, что-то со страшной болью ударило по правой руке, в глазах потемнело…
Фарид очнулся от удушливого смрада сгоревшего тола, дым туманом оседал в спасительной воронке. Попытался подняться, но пронзила такая боль, что снова упал на дно ямы. Совершенно не слушалась онемевшая рука, из под правого рукава шинели обильно сочилась кровь. «Достали гады, кажется, сильно зацепило, - мелькнула мысль. – Надо назад, на КП».
Всё больше слабея от потери крови, кое-как, скрипя зубами, всё-таки сумел добраться до своих. Солдаты затащили в блиндаж и сразу поняли, в чём дело. По рации вызвали санитара, перетянули руку жгутом, но полностью остановить кровь не удалось.
Дальнейшие события как-то спутались в памяти, это был скорее какой-то полубред. Помнил усача – здоровяка санитара, который на горбу тащил его в медсанбат. Помнит хирурга полевого госпиталя, склонившегося над ним: «Не отчаивайся, парень, попробуем спасти твою руку, хотя погвоздило её знатно».
Долгие часы и дни пролежал в горячке, память вытаскивала другие эпизоды войны, будто кадр за кадром. Учёба в высшем минометном училище в Алма-Ате, как уже в 1942 со свежими лейтенантскими «кубарями» в петлицах, на левобережье Хопра под Воронежем принял свою первую роту. Потом опять учёба на офицерских курсах «Выстрел».
Память преподносит первый серьёзный бой, когда буквально с марша их бросили в наступление – брать город Шахтинск, что в Донецкой области. Первое боевое крещение, всё будто не с ним было, запомнилось, как рано утром подняли в атаку, как увидели возвышающиеся над городом терриконы, затопленные гитлеровцами шахты, взорванные мосты. Потом другой бой, пробились по краю, по балочке к гитлеровской переправе через реку и корректировали огонь нашей артиллерии. Вспомнились Николаев и Херсон, Одесса, и как под Херсоном впервые получил ранение.
… Фарид очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо, это всё тот же хирург.
- Ну, герой, как самочувствие? Кажется, спасли твою руку, килограмм железа из неё вытащил, - не без гордости похвастал военврач. Но учти, три самых крупных осколка так и остались в кости. Ничего, и с ними поживёшь.
Ещё полгода пришлось Фариду Аблееву помотаться по госпиталям, потом комиссовали, вернулся в Павлодар с инвалидностью. На груди скромно поблёскивала медаль «За боевые заслуги». Позже к ней прибавилась «За победу над Германией».
Вскоре после возвращения был назначен заместителем начальника Щербактинского РОВД, тут работал до 1957 года. Трудился заведующим отделом культуры, секретарём и заведующим отделом Щербактинского райисполком. А в 1977 году вместо ухода на пенсию возглавил районную киносеть. Потом, уже в 1979 году, война снова вернулась в его дом. По-хорошему вернулась. На одном из заседаний райпартактива работник облвоенкомата вручил ему две награды – орден Красного Знамени и медаль «За отвагу». 36 лет эти награды искали героя. И нашли…
Он погиб под Ржевом
Слова этой песни военных лет почему-то особенно запали мне в душу с детства, теперь понимаю – не случайно. Если хотите – это зов крови, я, мало что знавший о судьбе своего деда Василия Егоровича Медведева, теперь знаю: погиб и похоронен он именно здесь, недалеко от Ржева, что в Тверской области России. В Нелидовском районе, в деревне Машкино. Теперь мы знаем об одной из самых кровавых битв Отечественной войны - о ржевско-вяземской операции, длившейся с 5 января 1942 года до 21 марта 1943. В ходе этой операции погибли 606 тысяч советских солдат, в том числе и мой дед сложил там голову. В сорок втором его мобилизовали, в сорок втором он и погиб, оставив дома, на щербактинской земле, жену и четырёх дочерей. Уходил на фронт не безусым юнцом, а сильным, высокого роста и плотного телосложения 36-летним мужиком, на кулаках любого мог приструнить.
… Я никогда не видел своего деда, потому что он погиб тогда, когда даже моей маме всего 13 лет было. Видел только фотографии, которых у бабушки оказалось до обидного мало. Бабушка прожила вдовой всю оставшуюся жизнь, тоже мало что знала о службе деда, так как он больше в письмах про близких, да про дочерей спрашивал. А похоронку ей принесли в мае 1942, она пришла почти одновременно с письмом от друга деда, боевого товарища, который был с ним в последнем бою и выносил раненного в медсанбат.
Нелидовский район Калининской (ныне Тверской) области, как и само Нелидово, находящееся недалеко от Ржева, оказался одним из центров ударов Красной Армии и контрнаступательных операций немецкой группы армий «Центр». Это была настоящая мясорубка – что для наших, что для немцев. Но именно так советское командование не давало отвлечь с центрального фронта ни одного боевого соединения противника под Сталинград. Всё это известно теперь, и остаётся только представить, сколько пришлось пережить деду, и понятно, почему он так быстро погиб. Потери с обеих сторон были страшные, иной раз в день в боях исчезали по одной дивизии у нас и у немцев.
Но что мог знать обо всём этом простой мужик из казахстанской глубинки, полуграмотный, рядовой красноармеец-стрелок 920-го стрелкового полка 22 армии. Он просто выполнял свой долг, выполнял как мог, и выполнил до конца, отдав свою жизнь.
Как это было? Мне об этом рассказывала бабушка, по письму сослуживца, который, кстати, и сам вскоре погиб, полученному тогда, в сорок втором.
Под Нелидовом развернулись упорные бои, райцентр несколько раз переходил из рук в руки. И рота, в которой воевал Василий Медведев, после очередной атаки заняла окраину села. Досталось всем, а дед в рукопашной взял на штык немецкого унтера. После боя пошли проверять уцелевшие дома на окраине села. Остановились у одного большого строения втроём, порешили, что Василий войдёт в хату, а двое остальных обойдут дом и встанут на всякий случай под окнами. Трудно понять, что произошло внутри дома, скорее всего, на чердаке прятался немец, не успевший убежать со своими. С чердака резанула автоматная очередь, наповал убившая одного из бойцов, затем сухой и хлёсткий выстрел из трёхлинейки и взрыв гранаты. Забежав в хату, третий солдат увидел своего друга Василия Медведева в луже крови, но живого, в углу, под лазом на чердак, валялся убитый немец. Оказалось, он успел бросить гранату в горницу, разрывом и посекло ногу моего деда как сказали позже в госпитале – сквозная рана бедра.
Товарищ сначала в одиночку, а потом с подбежавшими солдатами, потащили Василия в медсанбат, кое-как перетянув ногу брючным ремнём. Видимо что-то было повреждено серьёзно, потому что кровь шла толчками. В медсанбате быстро наложили профессиональный жгут и направили Василия вместе с другими на полуторке в передвижной полевой госпиталь №571 первой линии. Кое-как добрались, хотя сопровождавший санитар всё время качал головой, глядя на белое от кровопотери лицо красноармейца.
Дед поступил в госпиталь, располагавшийся в деревне Машкино, 17 апреля 1942 года. Так говорится в найденных мной документах госпиталя №571, ему сделали операцию, вынули несколько осколков, а вот с перебитой артерией, видимо, что-то недоглядели. Дед боролся за жизнь до 26 апреля, больше недели. И всё-таки умер, как говорится в заключении врача, от вторичного кровотечения. Так что он просто истёк кровью. И было это в госпитале! И это тоже правда войны, окопная правда. И на фоне великой ржевско-вяземской операции с 606 тысячами погибших – это всего одна смерть. Но это самое дорогое, что смог отдать мой дед – свою жизнь. Он и похоронен там же, в братской могиле у деревни Машкино. По спутниковому снимку рассмотрел это село – всего-то два с половиной десятка строений. Кругом зелень и сотни воронок – наследие войны. И у меня по-прежнему идёт дрожь по спине, когда я слышу знакомые стихи «Он погиб под Ржевом…». Спи спокойно, дед, ты сделал всё, что смог…
Финка на память
Фёдор Савельевич Манько, бывший боевой комбат и бывший редактор Щербактинской районной газеты «Трибуна» рассказывал мне о нескольких эпизодах «своей» войны. Он был по-мужски красив, с благородной сединой, высок ростом. И когда шёл 9 мая на параде со сверкающими боевыми орденами и медалями на груди – им можно было любоваться. А рассказывал мне о войне уже будучи на пенсии, мы сидели у него дома на кухне и под рюмочку вели неспешные беседы. Мне это запомнилось так.
В 1944-м году, во время Корсунь-Шевченковской операции, комбат Манько, будучи уже капитаном, оказался в трудной ситуации. Немцы на их участке бросили в бой большие силы.
…Старая барская усадьба стояла на невысокой, но заметной горушке, а старый парк спускался по обоим ее склонам – и назад, в наши тылы, и вперед, к немцам. По лощине змеился ручей, а за ним лежало село, все-таки занятое вчера немцами. Горушку то и дело трясло от бомбовых взрывов и артобстрелов, половину деревьев в парке обломало как спички, а дом с мезонином оказался вдребезги разбит прямыми попаданиями бомб. Колокольню, обгрызенную снарядами по первый этаж, использовали как ориентир. И как ни трясли немцы горушку, как ни взрывали эту землю, полк закрепился и держался зубами именно здесь, на этом пятачке, как будто сзади для него земли не было. Очередным хмурым утром, впервые за последнее время, на их участке установилось затишье. Первый день на глазах батальона никого не убивали и не ранили, а о смерти напоминала о себе только отдалённая канонада где-то справа. За полмесяца непрерывных боёв батальон Манько поредел на треть, и самые большие потери - среди молодых.
…Его батальон оказался на танкоопасном направлении. Так говорили штабные, а в жизни - немцы, вырываясь из окружения, атаковали с каким-то остервенелым упорством. Танки сначала отбивали из пушек, потом в ход пошли гранаты. Последние два танка зажгли прямо на глазах у Фёдора. Сначала метнул под гусеницу свою связку гранат пожилой усатый сержант из соседней роты. Его тут же срезали пулемётной очередью из второго танка, этот танк зажгли сразу тремя гранатами из окопов вовремя подбежавшее отделение истребителей танков. И вот тогда в одну атаку за другой стали ходить густые толпы вояк в ненавистной черной форме. Все знали – эсэсовцы воюют неслабо, в плен почти не сдаются, и сами в плен не берут. Поэтому обе стороны дрались насмерть, подкрепления из резерва полка таяли на глазах. Молодые безусые пацаны, так и не научившись воевать, гибли или уходили в госпиталя, опытные бойцы воевали спокойнее, расчётливей. А опытным было от силы по 20-25 лет.
Ночью было тихо, лишь изредка чертили небо осветительные ракеты. Рано утром, сжимая автоматы и винтовки, все вглядывались в покрытые туманом высотки напротив, оттуда и должны были появиться немцы. Но их не было: и час, и два, и три прошли тихо. Однако, подарив бойцам три первых утренних часа тишины, немцы весь день вознаграждали себя за это. Почти десять часов подряд, без перерыва, несмотря на потери своей авиации от наших ЯКов, на позиции двух соседних батальонов пикировали немецкие бомбардировщики, сменяя друг друга, и ни разу больше чем на полчаса не прерывая своей смертельной молотьбы. Когда окончился последний налёт и Юнкерсы улетели, позиции батальона Федора оказались так перепаханы упавшим с неба железом, что на них нельзя было найти ни одного куска телефонного провода длиной хотя бы метров пять-семь - так всё посекло осколками!
«И все-таки живы, - подумал Федор, - живы!». А между тем на гребне лощины впереди уже появились тёмные фигурки немцев, пулеметы пока не начали работать, подпуская немцев поближе, к заранее намеченным ориентирам. А цепи противника шли гуще и гуще, они уже близко, идут поспешно, особо, не прячась. Но тут, как будто сама земля вдруг вздыбилась под ногами наступающих, среди беспорядочных взрывов метались фигурки, падали на закопченную землю, снова бежали…«Катюши», - мелькнуло в голове у Федора, когда он услышал характерные завывающие звуки летящих над головой реактивных снарядов. В окопах стало сразу веселее, и после окончания работы «Катюш» остатки батальонов поднялись в атаку. В мощный рёв солдатских глоток, вплетались и крики «Ура-а-а!» и яростный мат, и, в конце концов, всё это слилось в сплошное «А-а-а-а!». Сотни бойцов бежали на немцев без выстрела, давя на психику метавшихся по полю эсэсовцев яростным, рвущимся изнутри криком. Старлей неожиданно встретился взглядом с долговязым эсэсовским офицером, и больше уже не спускал с него глаз. Тот ответил тем же, их влекла друг к другу какая-то роковая предопределённость. Их, воспитанных в разных странах, в разных культурах, судьба свела вот здесь, на этом клочке земли, за который каждый из них готов отдать жизнь. Отдать самое дорогое за этот клочок, о котором даже не слыхал ещё вчера. И это высшая философия и высшая несправедливость войны, это отрицание человеческих чувств, элементарного чувства самосохранения и небрежение заповедью «Не убий».
Но никто из них сейчас не думал об этом. Они шли друг к другу твёрдым шагом – немецкий и русский офицеры. Манько сжимал в руке свой проверенный «тэтэшник», у немца в руках плясал парабеллум. Федор даже сам не помнил, когда начал стрелять, лишь увидел, как ткнулся лицом в куст обожжённой травы эсэсовец, как засучил ногами и вытянулся в рост. И вот Федор стоит над ним, сжимая в руке ребристую рукоять пистолета: его недавний смертельный враг - уже где-то далеко отсюда, ему чужды людские страсти, для него всё кончено. Навсегда. Офицер наклонился и молча отстегнул от пояса эсэсовца финку в ножнах. С тех пор она верно служила своему новому хозяину… Взял и парабеллум, но его, припрятанный в поезде, наши погранички, когда после Победы эшелонами солдаты Победы возвращались домой.
Эту финку, как и осколок, вытащенный врачами из его тела, Фёдор Савельевич хранил как память всю жизнь. Показывал внукам, да колол ей по осени кабанчиков. А перед смертью Фёдора Савельевича, награжденного в войну двумя орденами Отечественной войны, орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу», нашла ещё одна награда – второй орден Красной Звезды, как раз за тот бой…
Так уж сложилось
С 1942 года тянул солдатскую лямку на фронте Григорий Васильевич Горжий, многие годы работавший директором Щербактинской птицефабрики, создавший её с колышка до крупного птицеводческого предприятия. Разговор у нас был случайным, 9 мая сели во дворе, я просто поинтересовался, что помнится из военного времени.
- Понимаешь, война это не кино. Всё намного страшнее – грязь, кровь, смерть, часто – голод. И страх! Да, простой человеческий страх. И Григорий Васильевич задумался, будто ушёл в своё прошлое, в свою юность. Рассказывал, с каким-то надрывом в голосе, про первую испытанную им бомбёжку. Григорий служил в пехоте связистом, обеспечивал связь, бегая с тяжеленной катушкой провода и телефонным аппаратом. А ещё, винтовка, подсумки и другая амуниция. Для парня небольшое роста тяжеловато было. А бомбёжка случилась на первой же недели службы. Хорошо, что успели уже отрыть окопы в полный профиль, руки гудели от работы сапёрной лопатой, но зато сколько жизней это спасло!
… «Юнкерсы» появились сразу после «рамы» - немецкого разведывательного самолёта. Их было много, и шли они на позиции один за другим, ревели моторы, выли сирены, установленные для устрашения на самолётах. Сначала от самолётов отделялись как будто бы чёрные капли. Они стремительно росли на глазах, и вот уже земля содрогается от первых разрывов. Упал на самое дно окопа, в небо лучше не смотреть, потому что кажется, что каждая бомба целит прямо в тебя. Жуткий грохот, вой моторов, крики раненых – всё это слилось в неописуемую какофонию, которая, кажется, продолжается бесконечно и никогда не прекратится. Ты всё сильнее вжимаешься в землю, каким-то жуком, былинкой против неистовой силы себя чувствуешь. И речь уже не о самой униженности тебя, превращённого в бессловесное животное, в какой-то момент охватывает и не отпускает обычный животный страх.
После улёта «Юнкерсов» ещё некоторое время лежал, совершенно оглушённый, только минут через пять земные звуки стали прорываться сквозь глухоту. Даже пение птиц услышал, жаворонок откуда-то выдал свои трели, и это так обрадовало, таким родным и мирным потянуло, что захотелось рассмеяться, хотя холод из груди не уходил ещё долго. Эта бомбёжка ещё долго снилась и после войны.
Случались на войне и курьёзы, хотя таковыми их тогда не считал. Уже в 1943 году наступление остановилось, и немцы и наши подтягивали резервы, иногда постреливали по позициям противника. Примерно в километре от наших окопов стояла мельница высотой с двухэтажный дом, а то и повыше будет. Её-то и облюбовали для того, чтобы вести наблюдение за противником, а если надо, то и корректировать огонь ротных миномётов. Мельницу почему-то не трогала ни наша, ни немецкая артиллерия и она стояла, возвышаясь над донской степью. Пришёл черёд идти на наблюдательный пункт и Григорию, с его катушкой и телефоном. Где ползком, где по балочкам – перебежками, добрался до мельницы. Отворил ржаво заскрипевшую дверь и вошёл, со света глаза трудно привыкали к прохладному полусумраку мельницы. А когда пообвык, замер как вкопанный – со второго яруса мельницы спускался с рацией за плечами и автоматом в руках здоровенный немец. Он тоже остановился, из под каски настороженно вглядываясь перед собой. Вот и стояли, опешив, с полминуты. И двинуться было нельзя – пока винтовочку из-за плеча достанешь, да затвор передёрнешь, немец тебя из автомата пополам пережжет, мелкое сито сделает. Тем более что палец у него – уже на спусковом крючке.
Потом немец улыбнулся, не торопясь подошел к солдату, похлопал по плечу, сказал что-то вроде: «Гут, гут, кляйне, зольдат». Показал на винтовку и отрицательно покачал головой – мол, не надо, потом прижал палец к губам и растворился, аккуратно прикрыв дверь мельницы за собой. Григорий ещё немного постоял, пытаясь осознать случившееся. Потом пожал плечами и пошёл наверх, разматывая катушку провода. Отследил, доложил как полагается, а через два часа ушёл. О встрече на мельнице хватило ума никому не рассказывать, а то ещё неизвестно, как бы к этому отнёсся особист. А мельницу так и не трогали, видимо нужна она была и для тех, и для других. И такое бывало...
Теряя друзей
Ананий Никандрович Кутёнкин из потомственных казаков, его отец атаманствовали на Дальнем Востоке. Семья оказалась в Манчьжурии и уже в советская время перебралась в СССР. Всегда были на подозрении у органов, а когда началась война – на особом.
Ананий Никандрович немало порассказывал, сколько хлебнул из-за своей биографии, он был обречён оказаться в вечных штрафниках. Другие могли, получив ранение, оказаться в обычной части, а ему не дозволялось. Выручил один работник военкомата в прифронтовой линии, к которому Кутёнкина прислали с пакетом. Так получилось, что пока шёл с паетом – получил ранение. И военком, что-то подправив в документах, поспособствовал направлению Анания в обычную фронтовую часть. Сначала воевал в Крыму, был наблюдателем-корректировщиком и рассказывал мне, что стал свидетелем красивейшей атаки наших военных катеров с морпехами на бортах, при высадке десанта на полуостров.
Запомнились другие, на превый взгляд, мало значащие для войны события. Именно окопная жизнь. Как при наступлении вечно отставала кухня, жрать было нечего, курящие спасались тем, что перебивали острое чувство голода то и дело поджигаемыми самокрутками. Самые запасливые делились остатками сухарей. А тут еще дожди пошли, в окопах полно воды и грязи, сапоги становились будто пудовые. Грелись в ямах и воронках, кое как соорудив костры. Сухих доров не хватало, спасались тем, что провоцировали немцев. Подползали поближе и начинали шуметь ночью, те в ответ не только палили из пулемётов трассерами, но начинали бросать свои гранаты. И вот тут не зевай - надо земетить, куда отлетела ручка гранаты. А у немецких гранат ручки были из прекрасного сухого дерева. Вот так иной раз собирали «топливо», и бывало, гибли под пулями и осколками. Но хоть как-то ведь отогреться надо! Один раз заснул спиной к костру - немного простыл, хотел спину погреть. Очнувшись от дрёмы, понял: что-то печёт сбоку. Глядь, а весь левый рукав и борт шинели сгорели. Хорошо, кто-то старую фуфайку дал, а в первом же бою появилось сразу несколько «свободных» шинелей. С погибших. И было не до сантиментов, живым шинели нужнее.
Самое тяжёлое было – терять друзей. Фронтовая дружба возникала быстро и была крепче, чем возникавшая годами в мирное время. Вот и Ананий сдружлся с мужиком из Орловской области. Ночами делились сухарями, Кутёнкин, как некурящий, отдавал другу свой табак. И конечно, рассказывали друг другу о той, мирной и такой уже далёкой жизни, о семьях. Орловчанину из дома не писали, вся семья погибла от бомбёжки ещё в 1942.
Однажды пришлось идти в разведку к колючей проволоке, почти под окопы немцев. Ну, как идти...ползли, как получится. От кочки к кочке – территория простреливалась вдоль и поперёк, особенно досаждали снайперы. Выползли из своей траншеи часа за два до утра, по темноте ещё ничего, можно, хотя то и дело слепят осветительные ракеты. Когда расвело, изучили в бинокль обнаруженные ещё вчера две пулемётные точки. С осторожностью поползли обратно. И тут товарищ сделал единственный и последний в своей жизни необдуманный поступок – выглянул из-за края ложка, старого русла какого-то ручья, ставшего для пластунов спасительным. Сухо щёлкнул выстрел и к самым ногам Анания подкатился каска, пробитая пулей. Это была каска друга! До самого вечера пролежал в ложбинке рядом с телом товарища, и в окоп, протащив на закорках тело, вернулся ночью. Вчера еще сидели во тут, у костерка, говорили, мечтали, а сегодня друга нет...И сколько ещё вот таких потерь случилось за войну!
Ананий Никандрович учительствовал в Щербактинском районе, затем тут же до самой пенсии работал заведующим РайОНО. Не многие догадывались, что пережил этот человек - лёгкий в общении, очень живой, ценящий хорошую шутку.
Что оставила война
С Михаилом Ивановичем Охтырским я работал в одной редакции до самой его пенсии, он трудился у нас фотокором, а до этого – фотографом в быткомбинате. А вообще, приехал в Казахстан на целину, пахал землю на галкинских угодьях Щербактинского района. Родом с Западной Украины. На фронт попал, как и положено по своему возрасту, в 1942 году, потому что с 1924 года. А до этого брёл вместе с отступающими войсками среди беженцев. Остановился в каком-то российском городишке, оттуда и мобилизовали. Сначала малось подучили обращаться с ручным пулемётом Дегтярёва – и в маршему роту а оттуда сразу на передок.
Стояла глубокая осень, дороги развезло, ели кое-как, обходились сухпаем, а то и просто сухарями, в окопах вода, по ночам заморозки. В орбщем, сутками зуб на зуб не попадал. На линии вроде спокойно, редкое затишье, иногда – ленивые перестрелки. Чувствовал - заболевает, ещё до войны был на лёгкие слаб. Но попробуй кому скажи – в труса запишут. Вот и молчал, бухыкая кашлем по ночам. Первый номер их пулемёта, видавший виды пожилой солдат, всё время качал головой – Ой, не нравится мне твой кашель. Он же, первый номер преподал Михаилу и первую солдатскую науку – не высовываться когда ни попадя, даже если в атаку надо – беги с умом, попетляй, заляг, посмотри из-за кочки или пенька – куда дальше бежать и где опять залечь. Иначе скосят в первом же бою.
Немного их, боёв, оказалось на войне Охтырского, на его личной войне. Превый бой, когда огнём пулемёта поддержали бросок их роты к леску, на новые позиции. Окопались, потом атака немцев, когда за полтора часа расстреляли весь боекомплет – восемь дисков. Потом удивительной тишины ночь, холодный месяц над окопами. А утром пополнили запасы патронов, набили диски и вместе с ротой – новый бросок. Взвалилив на плечо мешок с дисками и винтовку, бросился со всеми. Навстречу ливень пулемётного огня, немцы строчили настильно. Сильный удар по ноге, швырнуло наземь, дикая боль! Пролежал, пытаясь ползти в сторону медсанбата, несколько часов. К вечеру его нашли санитары, попал в госпиталь первой линии, затем отправили в тыл, оказалось, пуля ударила в ногу прямо по кости, но и это было бы легче как-то пережить, но у него ещё и туберкулёз обнаружили. И отправили в глубокий тыл, а там и комиссовали. Вот такая маленькая «своя» война, да и маленькая ли? Каждый в этой войне воевал там, где привелось и делал, что мог. Кто-то дожил до Победы, миллионы не дожили, сложили головы на полях россии и Европы. Выжил и Михаил Иванович, и шёл в колонне ветеранов, гордо держа голову. Он был там, он видел всё это...
Владимир ГЕГЕР,
собкор ИА «КазахЗерно».КЗ, Павлодарская область,
с автором можно связаться по адресу: [email protected]