Yvision.kz
kk
Разное
399 782 постов43 подписчика
Всяко-разно
0
22:54, 12 марта 2017

Карты, деньги, долги и трупы

 

Был у нас в группе один парень – Лёха.

Этот парень отличался для меня одной поразительной чертой, ведь я никогда прежде не видел столь отважного игрока в карты, который умудрялся проебать все партии до одной. Кстати, да, мы частенько играли. Преимущественно после отбоя, когда все медбратья уходили в свои загоны, типа комнат для персонала. Те, кто жили в ближайших деревнях или поселках городского типа – уезжали домой, а те кто жил далеко – они оставались в больнице. В принципе, столько вам я вам уже написал про ту лечебницу, что думаю, даже вы уже поняли мою аналогию с Армией, ведь она есть на самом деле! Да, черт возьми, это было очень хорошо похоже на Армию, от которой я так сильно косил в первые два года после восемнадцатого дня рождения. Потом я как-то забил на это… не важно. В общем, когда в нашем блоке отключали свет, а весь персонал расходился кто куда – из своих комнат вылезали больные. Собирались в комнате досуга, в своего рода гостиной, где всегда горел красный торшер. Я отлично его помню, а ещё помню Лёху. Его привезли в больницу где-то под конец сентября, и вместе с его появлением, в нашей группе появились азартные игры. Лёха был типичным наркоманом. Когда-то давно ещё по малолетке он банчил травкой, а когда тема перестала иметь спрос, начал дуть самостоятельно. Потом одно за другое, другое за третьей и так далее, и вот он уже начал хуярить бурый по вене, а когда его родные забили тревогу – было уже не то чтобы поздно, но вернуть его в исходное состояние было слишком сложно. Поэтому его и привезли сюда. Ему было лет двадцать пять, или двадцать семь, хотя при всем его виде, этому парню можно было дать не меньше тридцати. Весь в щетине, с лишним весом, угрюмый и часто с нечищеными зубами. С грязью под ногтями и прыщами на лице – этот Лёха был похож на меня, вот только выглядел я, пусть и немного, но лучше. Все-таки оставалось во мне что-то ещё от нормального человека, жаль только, что я понял это, лишь после того как познакомился с этим парнем. Он привез с собой пару пачек игральных карт, привез домино, кости и пачку с картами для покера, но никто в покер играть не умел, поэтому гоняли обычно в простого дурака.

Шутки ради, в любой из подобных игр, дураком был только Лёха.

Однажды я вышел из своей комнаты, среди глубокой ночи, когда уже не мог удержаться чтобы не поссать. Тогда-то я и увидел его за игрой. В ту ночь, в комнате досуга кроме Лёхи было ещё человек пять, и пока двое играли, четверо просто наблюдали за игрой. Четверо, потому что в ту ночь к ним присоединился и я, а что до остальных – по именам я их не помню уже, да это и не так важно…

– Шестеркой ходи! – шептал Лёхе какой-то парень из-за спины, поглядывая на его карты.

Они как раз завершали очередной кон. Лёха должен был скинуть все карты, начиная с самой малой, чтобы в концовке добить чем-то вроде туза. Но Лёха был слишком прост для такого, вроде бы и без того, шибко простого финта. Он походил Дамой, а потом, когда все узнали, что Дама была в его руках единственной существенной картой – уже было слишком поздно, он остался на руках с двумя шестерками, что любезно остались с Лёхой, когда он отдавал своему противнику проигранный чирик.

Вообще, ставки были небольшими. Играли на пятерку, десятку, максимум на пятнашку, потому что деньги больным иметь запрещалось, ведь на эти деньги можно было проносить в больницу всякую контрабанду. Тем не менее, деньги у больных имелись, а тратились они

обычно на всякие житейские мелочи. Деньги были и у меня. Я тратил их на газеты, покупал сигареты и бритвенные станки, чтобы не оставаться совсем уж бородатым.

– Ну, Сень? – посмотрел он на меня, вставая из-за стола. – Поиграть зашел? А я вот – всё проиграл…

– Да ладно, – отмахнулся я. – Отыграешься ещё.

Не отыграется. Мы все это знали, даже Лёха. Он только улыбнулся, а я задумался, не проиграть ли мне один чирик. А может два? Почему бы и нет. Я вообще играть не очень любил, и не люблю до сих пор. Но, знаете, если ты садишься играть с точной уверенностью того, что проиграешь, вы представить себе не можете, каким бывает изумление, когда тебе все-таки удается выхватить пусть и не большую, но все-таки победу. И я сел, подсчитав в кармане брюк пару двадцаток в четыре купюры.

– Ну-с… – протянул парень, с которым я сел играть. То был парень с длинным носом, кривыми зубами и очками на веревочке. Он ловко перебирал карты, а когда закончил – раздал по шесть карт на брата. Мы принялись за игру.

Сначала все шло не очень, и я уже был готов сдаться досрочно, чтобы не продолжать это избиение младенцев, но удача все-таки повернулась ко мне лицом. Нахватав карт вначале игры, я все-таки отдал их все парню напротив, а когда колоды не осталось вовсе – закидал его тем, что осталось. Так я выиграл свои первые карточные бабки. Не то, чтобы большие, но пятерка – тоже деньги, если посмотреть. Лёха оставался смотреть за моей игрой, сидел неподалеку за спиной, иногда посматривая в мои карты, пытаясь скоординировать мою игру. Советы его были глупыми, прислушиваться я к ним не стал. Само собой, за первой игрой, пошла вторая, а потом третья. В итоге, после пяти вот таких игр, из которых я проиграл всего одну – парень в очках на веревочке предложил повысить ставки. Лёха было согласился, но я решил поберечь удачу на другой случай.

– Таки приятно было с вами посидеть! – сказал он с легким Одесским акцентом. Ну, точно вылитый типчик, про каких обычно рассказывают в тех же Одесских анекдотах. Своего рода Рабинович, местного розлива.

Короче я пошел в свою комнату спать, а вместе со мной пошел и Лёха. Он мне ещё минут двадцать надоедал, пока я пытался уснуть.

– А ты удачливый сукин сын, – говорил он, сидя в кресле возле меня. – Ты ведь выиграл деньги, которые я проиграл. Я знаю! Тебе нужно поиграть, как-нибудь ещё! Это ведь золотая жила! С твоими-то талантами…

– Ага, ты только спать ложись, – ответил я, закладывая голову под подушку. – И желательно, В СВОЕЙ КОМНАТЕ!

Но Лёха меня будто бы не слышал. Все что-то бормотал себе под нос, а потом отвлекся:

– Ты что-то сказал?

– ИДИ СПАТЬ!

– А-а-а… да-да, чувак, ухожу! Так бы сразу и сказал…

И он ушел. Слава богу, ещё один день (вернее ночь) подошел для меня к концу.

Следующей ночью я пришел туда снова. Там снова был этот Рабинович, и снова раздавал карты. Я подсчитал в кармане очередную пару двадцаток, и сел за место напротив. В ту ночь я поднял около полтинника, а потом типчик в очках на веревочке, то бишь Рабинович, предложил поменять игру, и сыграть в Двадцать одно.

– Соглашайся… – прошептал Лёха. – Это верняк!

Ну, я и согласился. Мы сыграли две ставки, по чирику. Сначала я проиграл, когда остался сидеть с восемнашкой, что посоветовал оставить Лёха, а потом выиграл, когда пошел на риск и добрал карту до двадцати. Рабинович в ту ночь был сам не свой, и походил теперь не на еврея, а скорее на нациста, будто что-то пошло не по его плану. Конечно, блядь, не пошло! Мы тогда неплохо бабла срубили, все-таки полтишок – это в пятьдесят рублей больше чем нихуя! Я отдал Лёхе десятку, как бы на радостях за своего рода посредничество, но этого можно было вообще не делать.

Как бы там ни было, сидеть я больше был не намерен, а потому ушел спать. Лёха же

остался сыграть ещё одну партию. Он поддался уговорам Рабиновича и поставил мою десятку. Решил попытать удачу, но лучше бы он этого не делал. Черт его знает, сколько они играли, но буквально тем же утром, про него говорили во всей больнице. Оказалось, что он проиграл Рабиновичу сначала десятку, потом ещё одну, а потом начал играть по-крупному, поставил свои часы (будто они чего-то стоили), а когда проиграл и их, начал умолять и просить о ещё одной ставке. Рабиновичу это, само собой было нихуя не нужно, но он решил над ним пошутить. Сказал: «Я возьму за ставку твою жизнь! Будешь моим рабом, если проиграешь». Конечно, он брал его на понт, как это делали все, в этой больнице. Но Лёха, дурак блядь, поверил ему, и согласился. Проиграл.

Про Лёху тем утром говорили все, но никто его не видел. Его вообще больше никто не видел, а как сказал мне сам Рабинович, дело было в том, что Лёха повесился. Не смог перенести такого горя, ведь каким он вообще мог быть рабом? Конечно, Рабинович с ним тогда пошутил, и никаким рабом бы его не сделал. Но Лёха воспринял это слишком серьезно. А Рабинович – он потом ещё одно умолял своего еврейского бога о прощении, и я не знаю, допросился ли, но уже через пару дней, его отпустили досрочно. Оформили ему выписку, и вроде бы забыли об этой истории. Со всеми, кто имел знакомство с Лёхой или Рабиновичем провели профилактическую беседу (скорее уж просто избили), и теперь уже точно никто об этом ничего и никому не рассказывал. Ну, кроме меня. Я вот вам рассказал. Кому там уже, какая нахуй разница, в самом деле.

Кстати, я вот столько вам историй уже здесь написал… а ведь я ещё тогда, там, в больнице думал о том, чтобы написать небольшой сборник рассказов. Типа как это сделал Фредерик Бегбедер, если вы в курсе за такого чела… самое интересное, кстати, что меня даже в той больнице узнали! Была одна девчонка – Света, она попала туда за алкогольную интоксикацию. Примерно так же, как и я сам, только без интоксикации. Ей было лет двадцать, или чуть больше. Хорошая фигура, упругие бедра, и грудь второго размера. Маленькая грудь очень хорошо компенсировалась большой задницей, на которую у меня тут же встал, как только я с ней познакомился. Как только я познакомился со Светой. У нее даже имя было красивое! А ещё были голубые глаза и пухлые губы. Она была красивой телкой, чего уж тут ещё можно сказать. И она мне понравилась – это само собой!

Она подошла как-то ко мне на уборке общего двора, когда я оторвался на очередной перекур, и говорит такая:

– Я ведь тебя знаю! Ты же тот писатель, у тебя ещё недавно книжка вышла. Что-то про умственно отсталых женщин, или как-то так, да? А ещё ты тусил с тем продюсером.

– Да-да, – ответил я, чтобы сократить ещё восхищение. Вообще, это было обидно. Ну, обидно было то, что меня теперь узнавали не столько за прошлые книги, сколько за знакомство с ныне покойным музыкальным продюсером, кстати – тоже наркоманом. Такое себе, знаете ли. Она даже перепутала название моей книги – вот же дура! Хоть и красивая, а ведь так обычно и бывает.

– И как? – спросила она, улыбаясь. – Пишешь что-нибудь?

– Я в отпуске…

– Хреновое ты место для отпуска выбрал.

– Будто бы я выбирал…

Она улыбнулась. Потом сделал вид, что будто бы что-то вспомнила, и сказала:

– Слу-у-ушай!.. у меня есть знакомый парень, он публикует свой журнал. Может быть, напечатает что-то из твоего? Я могла бы ему передать… Или ты больше не пишешь?

– Да как-то не до того, – буркнул я, метя листья под ногами в большую кучу неподалеку. Все-таки не любил я мести листья, но чего я не любил больше, так это вопросов о том, публикуюсь я, или нет. Обычно за ними ничего хорошего не было.

– Ох, – томно выдохнула она, в ответ. – Тогда я перепутала. Какой ты писатель, если не пишешь!

Ну, охуеть как логично, конечно, если не пишешь – не писатель. Заебись просто. Я решил промолчать, ну её нахуй. Понадеялся, что она сама отвалит. И она отвалила.

Посмотрела на меня ещё с минуту, будто бы пытаясь выжать хоть что-то, но потом все-таки недовольно фыркнула и умотала.

Я потом задумался, какого черта мне не написать о том, что я там видел? Всех этих людей, типа Лёхи и остальных. Я думал ещё пару дней, а потом написал короткий рассказ про то, как трахался с той безумной дурой в сарае, которая рассекла мне бровь. Получилось довольно неплохо. Небольшой такой рассказ на двадцать страниц мелким подчерком от руки. Потом я нашел Свету и отдал ей свой черновик.

– Ты ничего не перепутал? – спросила она, удивленно. – Я ж не машинистка, как я это все передавать буду? Тут же половины текста не разобрать, подчерк у тебя хуже врачебного.

– Да мне вообще насрать, – сухо ответил я. – Ты просто сказала, что если не пишу, значит не писатель. А я писатель! Ну, или был им.

– Ты, типа решил что-то доказать? – рассмеялась она. Странное ощущение, я почувствовал себя дураком. Таким же, какой она казалась дурой, когда перепутала название моей книги.

– Ну, что-то вроде… – я замялся ненадолго, а потом добавил, – я перескажу тебе все, что будет непонятно. Как тот журнал называется?

– «Сперма на бластере»! – гордо воскликнула она.

– Ох, ты нихуя себе…

– А что? Тебя смущает название? Ты, кстати, как свой рассказ назвал?

– Пока никак. Но это будет лучше, чем «Сперма на бластере». Господи, тому парню четырнадцать, что ли?

– Не, но ты почти угадал – твое название будет и вправду лучше. Пожалуй, любое название будет лучше!

Мы оба посмеялись, а потом я сказал ей:

– Назови его «Социальная Активность».

Она согласилась, и забрала мой черновик. Я даже про такой журнал никогда не слышал. Где его издавали вообще? Наверное, подпольно. Я не стал расспрашивать её, делал вид, будто мне нет никакого дела. А потом, через неделю, или что-то вроде того, она принесла мне экземпляр журнала. Я заглянул туда, и увидел кучу орфографических ошибок. Ну, просто очень дохуя. Ладно ещё, если бы я сам так ошибался, но это было не моё. Текст был на уровне: «Вобщем, ладна, каданибудь», и так далее… Я заглянул в тираж, и увидел там: «Печать по требованию». Вопросов у меня больше не было. Света рассказала, что отдала мой черновик тому парню, он сам его перепечатал и опубликовал, если это можно так назвать. Я посоветовал ей больше никогда не иметь с ним дел, и вообще перестать, с ним общаться, ибо тот хуй был слишком тупым для того, чтобы заниматься подобным. Света меня поняла, и сказала, что вообще этот парень ей не друг, а просто знакомый. Она училась с ним когда-то в колледже, а потом он сказал ей, что делает свой журнал. Я всё это к чему рассказываю – к тому, что мне было обидно. Просто пиздец как обидно за то, что я понапрасну отдал свой рассказ. Я ведь мог его вообще не писать и не тратить сил, но в итоге погнался за пиздой, за Светой, чтобы что-то ей доказать, как тот самый четырнадцатилетний парень, или сколько ему там было на самом деле. И вот – доказал, и меня напечатал какой-то ни в рот ебаться грамотный чел, который наверняка даже школу не смог закончить. Со Светой я с тех пор не пересекался, и старался держаться с ней на расстоянии. Конечно, она была ни в чем не виновата – это всё я. Просто я теперь уже не мог ей ничего написать и показать, а зачем я ещё был ей нужен? Общаться со мной было больше не о чем. Писать я больше ничего не стал, хоть и были какие-то мысли по поводу сборника. В итоге я просто решил отдохнуть. Эта спонтанная хуйня навряд ли смогла бы вывести меня из кризиса, в котором я оказался. Хотя я вам об этом уже писал. Но, как бы да – пока я был в той лечебнице, я написал рассказ. Правда, сейчас, я написал даже больше, но это не важно. Думаю вот только, что если бы я тогда написал тот же самый рассказ, но сохранил его и отдал Валере – было бы больше толку.

Но, что я вообще про себя, да про свои книги? Там ведь было что почитать и от других

авторов! Там в больнице, к слову, из хороших вещей была только горячая вода, и библиотека. Вот в библиотеку-то я и ходил, если не каждый день, то через день точно. Иногда брал книги с собой и читал что-то перед сном. Особенно мне понравился Довлатов. Я, как это ни странно, никогда его раньше не читал, но вот в больнице, прямо вот взахлеб! Очень понравилась его срань, типа как когда он описывал четыре своих года работы в Эстонии… или где-то типа того. «Компромисс», так называлась эта книжка. Потом я ещё прочитал его «Чемодан», и мне очень понравился его стиль. Не знаю, как его описать, но это было круто. Он писал непринужденно, совсем не призывая его читать, будто бы на отъебись это делал. Потом я дочитал «Яму», Куприна. Ещё пробежался по Гинзбергу и Керуаку. Я уже читал их книги, но решил освежить. В целом, все было точно так же, как и в первое прочтенье. Но Довлатов – это просто нечто! Ещё я открыл для себя Хантера Томпсона. Не то, чтобы я не знал про такого чувака, но тут я впервые прочитал его Большую Охоту на Акул. Отличная срань, как по мне!

Трудно, конечно, в это поверить, но библиотека в лечебнице пусть и не была огромной, но великой её назвать все-таки можно было. Все-таки собрать на одной полке такие интересные вещи – это нужно иметь очень хороший вкус. Уж не знаю, кто распоряжался библиотекой, но я даю руку на отсечение, что этот кто-то уже имел опыт прохождения лечения, подобного тому, которое проходил я. Ведь это были книги – не для внешнего мира. Это были такие книги, в которых были аморальные герои. Во всех этих книгах, герои вели себя из рук вон. Они были изгоями, или просто их никто не любил, или они никого не любили. Герои этих книг были себе на уме – а как раз это никому не нужно там, во внешнем мире. Там, во внешнем мире эти книги запрещали, сжигали, крали или просто не давали для прочтения, но здесь – тебе даже слова никто не говорил, когда ты брал нечто подобное. А ведь ты мог бы взять что-то из Донцовой, она тоже была на полках! И вообще, там было очень много всякого. Было и бабское, и мужское, и были книги типа: «Как бросить курить за тридцать дней», а рядом лежал томик: «Прощай оружие!». Это было очень странно, очень глупо и в тоже время гениально. Странно, конечно, что никто больше книг не читал. Из моей группы, читал разве что только я, но был ещё один парень. За все мое пребывание там, он попросил у меня роман «В дороге», который я не успел отдать в библиотеку, а потом вырвал из книги все листы и сделал из них самокрутки. Обидно, конечно, что книги были нужны большинству только лишь для того, чтобы подтереться, или скрутить косяк, но как бы там ни было – я все равно доволен. Доволен тем, что оказался в такой вот библиотеке, а самое главное, я даже дал себе обещание, когда-нибудь собрать для себя коллекцию, похожую на ту, что была там.

Ближе к середине октября мою группу распустили. Оказалось, что все они проходили лечение ещё задолго до меня, и теперь подошел срок из выписки. Я остался один, и Борис Аркадьевич целый день не знал, что со мной делать. Переводить в параллельную группу – опасно, ведь они были молодые, даже моложе меня, и там уже был сложившийся коллектив, где каждый знал свою роль и так далее… могли возникнуть недопонимания типа: «Мы тут старички, а ты новенький, поэтому будешь хуй сосать! Гы!». С душевно больными, коих в параллельной группе с нимфоманками оказалось немало, это было слишком рискованно. А если и нет – не важно. Короче, меня определили в группу к староверам. Они ведь только и делали, что молчали целыми днями, и пялились в окно. А если не пялились, то ходили под себя, когда медбратья меняли им мочевые катетеры раза четыре за день. У них была только одна забота – не обосрать свои штаны, когда в очередной раз за окном внезапно пролетит какая-нибудь птица. Им вообще было до пизды, кого там к ним переводят. Мне, как бы тоже. Вот вроде бы и решили.

У них было вполне себе ничего. Сначала я, было, не рехнулся, когда обнаружил, что они и вправду только и делают, что пялятся в окна, но как оказалось – это была только маска. Как только наступало время отбоя, этих староверов было не узнать. Они общались на разные темы, курили, смеялись и вели себя как обычные старики. Зачем они вообще претворялись, понятия не имею. Один сказал мне, что это все для того, чтобы их не выперли. Там, за

бугром у них никого не осталось. Жены, если были – уже давно остались в могиле, а детей у половины не было, как не было и отчислений по пенсии, и мало-мальски возможного варианта найти работу охранника, или библиотекаря. Они слишком долго там пробыли, чтобы возвращаться в обычную жизнь, поэтому вели себя именно так – молчали днем, но общались вечером. Самым интересным было то, как они получали сигареты и все остальное. Там был один старик, его звали Василий Петрович. Петровичу было около шестидесяти, про настоящий возраст, спрашивать было глупо, потому что он тупо его забыл.

Петрович уже второй десяток носил в себе болезнь под названием амнезия. Развлекался он, как и другие старики с такой болячкой – очень интересно. Он обсирал штаны, пускал слюни и вообще нихуя не делал. Сказал только, что жалеет про семью. Он был одиноким, а если бы у него была семья, жена и дети – он бы вел себя немного иначе. Рассказал мне один прикол, как его знакомый старик, с такой же болячкой каждое утро, во время завтрака вставал из-за стола и кричал: «Гриша, где мой конь?! Коня мне подайте! Поедем на Барадино!». Петрович хотел бы так же, вот только у него никого не было.

А что касается сигарет и прочего – старики были совсем не свои до того, чтобы побаловать себя контрабандой. Они подкупили одного охранника, который возил им по ночам водку, сигареты, журналы и газеты. Женщин только не привозил, да старикам это было и не нужно, ведь болты у них держались на честном слове, чего уж говорить о том, чтобы у кого-нибудь из них по-настоящему встал. Стоило это немного – ровно столько, сколько это стоило бы за бугром, только ещё десять рублей сверху, так сказать, за работу! Работа эта для охранника была прибыльной, потому что стариков тогда было около пары десятков, а возить для них каждую ночь контрабанду – это же проще простого! Никто и никогда не подумал бы на староверов, им же вообще до пизды – пускают свои слюни и срут в штаны. Подумаешь… быть такого не может, чтобы они могли делать что-то кроме круглосуточного просмотра облаков за окнами! Вообще, думаю, вы уже итак поняли, что они мне понравились. Я даже подумал о том, что если бы меня с самого начала определили именно к ним, к этим старикам – возможно, я провел бы свои каникулы куда интереснее. В конце концов, оставалось только поблагодарить судьбу за то, что я все-таки туда попал, пусть и всего на месяц.

А когда этот месяц подошел к концу – меня выписали. Борис Аркадьевич набрал новую группу, и я оказался для нее слишком непригодным, слишком старым, слишком безнадежным. Меня, как я и говорил в самом начале – выписали где-то в районе ноября. На улице уже снег пошел, а я вышел из больницы в одной только летней рубашке, таких же летних джинсах, легких ботинках да тонком пиджаке без подкладки.

До города вела только одна электричка, а станция находилась метрах в трехстах от больницы. Пришлось топать на своих двух, а потом ещё покупать билет, и ждать. Я купил себе на вокзале пачку Кэмел, чекушку коньяка, и немного пришел в себя. После коньяка я очень быстро согрелся, а когда бутылка закончилась, там уже и электричка подошла.

 
0
534
3