20 Сент, 1858 [Ясная Поляна]

Иногда хочется отпустить бороду и уйти в глухой монастырь. Носить царапающуюся рясу из мешковины, вечно закатывать длиннющие рукава и навсегда потерять ботинки. Месить глину и лепить никому не нужные кувшины и горшки, бить в колокол каждый раз как в последний. Спать по четыре часа (разве нам привыкать?), искать смыслы в древних текстах (разве нам привыкать?), кормить живот пустыми кашами (разве нам привыкать?). Хочется быть забытым всеми и, может быть, даже никогда не существовавшим. Не знать слов "должен" и "нужен". Не помнить вкуса сахара, побед и лести. Хочется лежать коричневым пятном в снегах, не пытаясь в очередной раз сотворить снежного ангела правильной формы. Просто лежать и слушать тишину.

Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке, жил у моря, играл в рулетку, обедал черт знает с кем во фраке. С высоты ледника я озирал полмира, трижды тонул, дважды бывал распорот. Бросил страну, что меня вскормила. Из забывших меня можно составить город. Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна, надевал на себя что сызнова входит в моду, сеял рожь, покрывал черной толью гумна и не пил только сухую воду. Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя, жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок. Позволял своим связкам все звуки, помимо воя; перешел на шепот. Теперь мне сорок. Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность.

Joseph (1980)

А потом вспоминаешь, что нет у тебя бороды, нет потасканного мешка за плечами, нет следов глины на руках и лице, только беспробудный четверг, который все никак не хочет превратиться в шаббат.