lyric

из док. фильма «Лирика». стихи Вознесенского читает Чулпан Хаматова.

к примеру, тебе снится сон. ты любишь барышню, и это взаимно. у вас все хорошо, живете вместе, твоей маме она нравится, ты нравишься её отцу или нет у неё отца, росла с матерью, главное, брата назойливого тоже нет, скромная такая, умная, талантливая, добрая. а вы бранитесь как тешитесь. бегаете друг за другом босиком там по полу, под одеяло, хи-хи-хи, хи-хи-хи.а ты — счастливый сукин сын. пока что-то такое не случилось, пока она куда-то не исчезла. закадровый голос: — ощутил, как заебца, а? прочувствовал? так вот. теперь слушай. это была та самая, на которой бы ты женился. у вас бы детишки вышли чудные. ты бы ради неё горы свернул. всё дерьмо бы разгрёб, лишь бы обеспечить. ещё бы! ведь это девушка твоей мечты. фигня в том, что она уже была. и ты даже обратил на неё внимание. а она улыбну…

…А вот мои девочки – красивые, точно куклы, я, верно, их балую – пусть вырастут недотроги,По первому зову, по рёву всегда иду к ним: ревущие дети бессовестны и жестоки,И я одеваю их в платьица от «Версаче», и я наливаю им сладкой и вредной «Колы»,Отцу-одиночке непросто – а как иначе, об этом молчат, к сожалению, все законы.Девчонки болеют – я тут же бегу в аптеку, девчонки скучают – включаю им телесказку,Кому в мои годы – всё бары да дискотеки, а мне – куклы «Барби», фломастеры и раскраски.Красивые девочки, можно сказать, близняшки, хотя между ними два года, два года с лишним,Цветные пальтишки, сердечки на белых чашках, у каждой кроватки – черешни, айва и вишни.И я б не работал, но всё же нужна работа – я балую их, и немалого это стоит,Работа – рутина, источник моих доходов, но это пустое…

все знают, что это невозможно. но вот приходит идиот, которому это неизвестно — он-то и делает новости. вы наверняка читали. революция в науке: журналисты открыли британских учёных. мне кажется, большой адронный коллайдер создан, чтобы генерировать новости. ну, вы знаете, такое оборудование для производства впечатления в космических масштабах. во всяком случае, для репортеров анонсы ЦЕРНа эффективнее виагры.чего только не натворили на днях нейтрино! и «посрамили Эйнштейна». и «напугали весь мир». и, наконец, «были открыты». особым предметом гордости для русскоязычной прессы стал тот факт, что каждый второй ученый в центре — русский. они забывают, что каждый второй русский — еврей. очень скоро ньюсмейкеры откроют для себя новую скорость, и та «посрамит» нейтрино. это будет скорость вращени…

А. Битову

Два мальчика, два тихих обормотика,
ни свитера,
ни плащика,
ни зонтика,
под дождичком
        на досточке
                качаются,
а песенки у них уже кончаются.
Что завтра? Понедельник или пятница?
Им кажется, что долго детство тянется.
Поднимется один,
                другой опустится.
К плечу прибилась бабочка-
капустница.
Качаются весь день с утра и до ночи.
Ни горя,
ни любви,
ни мелкой сволочи.
Все в будущем,
                за морем одуванчиков.
Мне кажется, что я - один из мальчиков.

Александр Кушнер, 1962

это стихотворение примечательно, прежде всего, ритмом, передающим движение качели.

Был потрясен тем, что я вам так дорог, и что вы прониклись таким участием к моей судьбе. Огромное спасибо за поддержку. Постараюсь ответить всем лично.

Илья Кормильцев

журнал работает. но когда читаешь эти строчки после смерти человека, становится как-то не по себе.

вы, наверное, слышали эту песню. я уже и не помню мотив, но стихи у Новеллы Матвеевой просто магические.
они поражают, прежде всего, пренебрежением к классическим размерам и парадоксальностью метафор.
вот тут четыре строфы. и во всех четырех в конце мощнейшие, вместительные такие метафоры.

Я мечтала о морях и кораллах.
Я поесть хотела суп черепаший.
Я шагнула на корабль,
A кораблик оказался из газеты вчерашней.

То одна зима идет, то другая.
За окошком все метель завывает.
Только в клетках говорят попугаи,
а в лесу они язык забывают.

А весною я в разлуки не верю,
И капели не боюсь моросящей.
А весной линяют разные звери.
Не линяет только солнечный зайчик.

У подножья стали горы - громады.
Я к подножию щекой припадаю.
Но не выросла еще та ромашка,
на которой я себе погадаю. 

вот и ты, вот и ты улетаешь на всех парах
самолетом, само собой, самым быстрым.
легким движением секс превращается в трах,
настоящее — в самоубийство.

вроде бросил бухать. ничего. дубль два.
мне по кайфу, ты знаешь, не ради процесса,
ну а так, чтоб напиться, сказать:
— ты права,
жизнь — говно.
что изменится — неизвестно.

от второго лица мне останется «ты».
ты — в рубашке подаренной.
ты — в подушке,
сохранившей, как слепок, твои черты
и тепло,
и дыхание.

вот, послушай:

…

тишина.
это я говорю со стеной.
это голос, спадая всё ниже и ниже,
говорит на одном языке с тишиной.

монолог будет долгим.
никто не услышит.

обувь не помнит о расстояниях.
я — живой человек, не из стали.
но когда не с тобой, то и я не я,
будто стёрли меня, растоптали.

губы не помнят о расставаниях.
ты — живой человек, не видение.
тем не менее, растворяясь,
для меня ты — само наводнение.

вены вряд ли помнят о бритвах.
мы практически состоялись.
вроде сердце уже не болит, но

эту пропасть больших расстояний,
эту тяжесть больных расставаний,
эту резь окровавленных бритв
сердце помнит, сердце хранит.

что с нами происходит? мы стареем.
и не гранит грызём, но заусенцы.
и ходим не по бунинским аллеям,
не за рукав хватаясь, но за сердце.

с тех пор, как Публий сир, день учит день. и
ничто не обещает быть как прежде.
от лучших лет нам остаются тени,
пыль на стекле, заплатки на одежде.

но, все равно, мы можем улыбаться,
любить и ненавидеть, верить в завтра.
внутри нас, кроме смеси алебастра,
ещё томится воздух, пусть и затхлый.

мы не одни здесь, как бы ни хотели.
в нас есть душа, а значит, есть и Бог.
и мы пойдём долиной смертной тени
к Нему. туда, где чисто и светло.