EpeTuK

- Он страшный. Он смешон. Ты когда-нибудь видел бревно, брошенное поперек кровати, сопящее, кряхтящее, выпускающее дым кольцами изо рта? Таков он. Говорит, что потерял себя окончательно, бесповортно. Так любит говорить литературными шаблонами, что меня тошнит уже. Клише на клише, в щетине подбородок, оправдывается перевязанной ногой. Депрессия? Нет, просто он. Не может писать - жалуется. Я тогда растегиваю бюстгальтер, этот, с застежкой спереди, и мои сережки потеют от лучших стихов лучшего из поэтов вечности. Сучка. Ленивая сучка. За это оттрахала его, пока сама не упала от усталости на волосатую грудь. Проснулась потом как обычно, обнимая бревно с сигаретой во рту. Я не понимаю, что ему было надо. Я у него есть. Работа, свободное время, джаз, руки и голова, чтобы писать. Но ему все несп…

- Как сильно ты меня любишь? - Люблю так сильно, что готов заполнить все твое тело строками, посвященными тебе, так, что готов покрыть каждую клеточку твоей кожи своим запахом и своей любовью, так, что больше никто и не сможет после называть тебя своей. Темные силуэты деревьев из-под снега умиротворенно глядят на нас, луна полнеет и плачет, радуясь, звездами в небо. Мы шагаем мимо них, взявшись под руки, играя в Мураками; мороз щекочет нос и щеки, нёбо открытого рта, задувает легкую боль в ранки искусанных губ. - Люблю так сильно, что готов худеть и полнеть с тобой одновременно, готов отдавать все игрушки и исполнять капризы, в нужный момент спасая мир от твоей доброты. Мне кажется, что ты обвита плотным корсетом моих слов, вся уже полностью в буквах и смотришь бездонной зеленью снизу вве…

Будем немного новыми. Потом, банально откладывая до чего-нибудь нового, например, года. А пока проживем мгновеньями светлую бренность. Не спать сутками, закрывать глаза в автобусах, очередях или еще где и видеть сновидения, такие, квантованные, что раздаются по тарифам. Тарификация посекундная. Кажется: день, неделя, год; открываешь глаза - секунда прошла. Простая, минимальная к пределу секунда. Закрываешь глаза, открываешь глаза вновь, вновь, вновь. Будто бы кто-то вздумал в луже глубокой капли считать. А потом приподнимаются веки и уже не закрываются - выспался за несколько минут повзрослевший на столетия. И вот меня будто перевели в другую субстанцию, в свое истинное Я, такое свободное, живое, трепещущее. Мысли длиной в километры укладываются в моей голове. Я знаю, как растворяться в л…

Не плачь, мы - лишь сознание, раздробленное в звезды небес, В такие мелкие точки, что ни разу - не целое; мы столь похожи, Одинаковы, нежны, будто две стороны монохромного куба. Я - окно из твоей комнаты, через которое смотришь в ночь; Я - зеркальное отражение безумного блеска зеленых глаз, Кругов под глазами, веселого огонька, покрытого пеплом, Наполовину потушенной вишневой сигареты, зажатой в зубах; Я - твое продолжение и целую снежным узором в ладони и лоб. Не падай. Выпускай изо рта бабочек, заставляй их петь Полтора миллиардами цветов радуги. Уезжай на день, Декаду, пару веков не оставляя напоминаний на чай - Тебя никогда не теряю, ты в скрижалях записана мне Под ребра, ты - как подобие меня самого, ты как fresh miracle. Уходи, Я всегда знаю: что как юный Бог разложусь в строки, В к…

Каково это - чувствовать, как после тебя умирают люди? Сначала были такие глупые, наивные, страшные твари, мечущиеся между взглядом налево-направо, потом взвоют, положат наоземь грустную морду, закроют глаза. Умирал тысячи раз - и не помню. Все как в тумане, как в бреду, как на балконе под тяжелыми грубыми каплями - не помнить. Помнить - как просыпаться наутро через неделю, с головой, требующей анальгина или хотя бы наркотиков, с душой раскореженной (где умирает воплями очередная шлюха), с опять распахнутой грудной клеткой (главное не простудиться), с новыми мыслями (тебе в тридцатый раз стукнет 17), образом действий, с новой версией сознанья. Просыпаешься немного другим, с утра идешь в бар, перед надписью "16.00-до полуночи" понимаешь: рано, уходишь лечиться в дворы дождем-воздухом. Стан…

Держать в руках солнце, протискивать меж ребрами.
Солнцу тесно-холодно, Солнцу нестерпимо плавится.
Лишать солнце неба: ему без воли радостно.
Плеткою в солнце - небо. Красные полосы - счастье.

Растоплять в кулаке гордость, сбрасывать на пол короны;
Мазохисткам нельзя покоряться, надо затмевать солнца:
В такт шептать стихи неизменно отчетливым голосом,
Быть банально белым лицом - так, чтобы засматриваться.

Бросаешь солнце в пятки, строишь лестницу к звездам.
Веришь в безмятежность вакуума? В необязательства лица белого?

Я долго думал, как написать эти строки.

Лег на кровать. На кровати мягко и спать хочется. Лег на палас. На паласе изучал потолок, но он показался мне слишком скучным. Потому ушел в северный угол и лег там. Потолок стал изрядне интересней, но чего-то мне не хватало. Открыл балконную дверь. Включил музыку. Лег на пол. Изучал потолок. Думал, как написать эти строки. Думал и думал. Потом решил, что все дело в том, что лежу на спине. Перевернулся на живот. Было холодно, а я слушал музыку и думал. Встал. Принес пепельницу, сигареты, зажигалку. Закурил. Думал. Выкурив 2 сигареты, встал и написал эти строки.

Это совершенно не те строки, которые я думал написать.

Давай придумаем остров. Придумаем ветер и небеса. Постой, не говори, что не можно, не говори, что не умеем ни разу. Ведь я ждал тебя. Знал, что будешь ты рядом, и ждал все свои 42 жизни. Все те жизни, когда создавал Слово после уничтоженья миров. В 8 дней потерять голову, думать лишь об одном человеке, перевернуть с ног на голову всю свою жизнь, перекраивать планы, отрезать ненужные темные пятна прошлого, заменять все плохое светлым - тобой. На это способны лишь идиоты, так же? Просто говорить, что люблю тебя. Изменяться. Черт, да не я ж себя изменяю, я просто стал пластичным, стал хендгамом, стал метаморфичным. И становлюсь таким, каким должна желать и любить меня. Иногда даже ощущаю их - твои мягкие, уверенные движения мыслей. Ты необыкновенна, ибо ты единственна. Я не хочу, чтобы было…

В моей голове поселился голос Стивена Кинга. Голос звенит, жалуется. Отталкивается от стенок черепа, двоится, множится. Скрежет. - Обрыдло, обрыдло все. И ты тоже. Слишком. - В чем дело, Стиви? - Не умею. Не умею писать диалоги. И напевает монологи. ЯСтиви поет о диалогах. Что они ему не нравятся. Что не умеет их готовить. Что он не может даже представить себе, о чем могут разговаривать два механических марсианина-гомосексуалиста в постели за пачкой сигарет и пивом. - Ты пробовал не писать диалоги, Стиви? Но ему уже все равно. Закрыв глаза, напевает HIM, хрипит Шевчука. Мой голос идеально говорит по-русски, ни черта не понимает в казахском, представляется как Стиви. - Налей-ка еще-еще-еще зеленого чаю. И послушай: ты обязан дописать мой рассказ. - Я не пишу. Давно не пишу. - Старая-новая…

Стал жаден. До слов. Историй. Взглядов из-под лобья. Свежевыставленных грудей из декольте. Огромных лимфоузлов из-под миниюбок. Наркотиков, гармонирующих в душе. До информации. Собираю по крупицам осколки, складываю витражи, любуюсь и прячу на чердак. Пригодятся. Быть может.

Много тренируюсь. Мурашки смываются бурными реками пота, со спины, не задерживаясь на боках, плюхаются на пол. Пол становится влажным.

Работаю. И почти не учусь. Иногда прокрастинирую под одеялом, за книгой, в поездках на автобусах.

Встречаюсь с друзьями, и задумываюсь, друзья ли они. Но это все депрессии, 2-разовые питания в день, уменьшенный серотонин в крови.

Пытаюсь писать. Но выходит все меньше, а ленюсь редактировать и переписывать больше. Как например, и этот пост. Привет.