Время не лечит
4 декабря 1994 года. Я писала в дневнике, как счастлива с тобой, как уютно в нашей крошечной квартире, про полочку в ванной и наши общие книги - ничего не было, кроме книг, помнишь?
Ты пришел раньше обычного, румяный и улыбающийся, и объявил, что летишь в командировку, а я - к родителям на пару недель. И ты, конечно же, прилетишь к новому году, и мы обязательно вместе встретим свой первый семейный праздник. Почему я не повисла тогда на шее, не встала у двери, не пуская за порог? Почему не вцепилась, не умоляла остаться?
Сколько раз за прошедшие 24 года я корила себя за то, что даже не попыталась тебя остановить. Мне был 21 год, я так соскучилась по маме, и мне так отчаянно хотелось настоящего тургайского мяса - казахи называют это "жерік". ПРОСТИ... Ничего я не чувствовала в тот вечер, кроме радости. Если бы вернуть...
Помнишь, у машины, на которой мы ехали в аэропорт, лопнуло колесо, запаски не было, и мы добирались "на ободах", ты должен был успеть на самолет. И только утром, когда мы прощались на Абая-Правды, я вдруг поняла, что вижу тебя в последний раз. Я не могла выговорить это, а ты? Знал ли ты?
Дома меня кормили вкусностями, наш подрастающий гномик требовал то черной икры, то апельсинов, то копченой конины, родственники приглашали в гости, животик рос, и все было хорошо, только рядом не было тебя. Я так скучала по тебе! Я ждала тебя каждый день, красилась к обеду. Помнишь, самолет из Алматы прилетал в час, и я верила, что ты придешь к двум сегодня. Или завтра.
Прошел декабрь и январь, наступил февраль, а я все стояла у окна каждый день. Как же я не люблю зиму и снег!
Однажды утром мне приснилось, что ты пришел и поцеловал меня спящую, это было так похоже на реальность, что я побежала вниз по лестнице, рискуя сломать себе шею. Мама посмотрела на меня, как на сумасшедшую - кто приехал? И тут я стала громко, по детски, плакать. От страха, от тоски, от того, что мне настойчиво нашептывала проклятая интуиция по ночам. От того, что больше никогда тебя не увижу, от того, что мой ребенок родится без отца. От преждевременного горя.
Мы поехали в военкомат. Седой майор, до сих пор помню его фамилию - Карлов, выслушав нас с мамой, стал звонить в часть, но они все время были на связи с министерством. "Мама, что-то с Русиком, я чувствую, мам". Но она только отмахнулась.
А вечером, когда все пили чай, мы с Нуриком кидались курагой, папа поднялся наверх посмотреть новости, и вдруг громко закричал. Мужчины так не кричат. Это был страшный крик, мама побежала наверх и заголосила. По-настоящему. Как женщины воют от горя "Ооойбай - ойбай-аааау".
Я, понимая, что к телевизору меня никто не пустит, схватила пуховик и побежала к соседям, нужно было увидеть эти новости, будет же повтор на русском языке.
Соседи мирно смотрели какую-то киношку... Диктор (Боже мой, я помню даже как звали эту дикторшу!) со строгим лицом сказала, что у реки Ванч на таджико-афганской границе погибли 4 казахстанских миротворца: Старший лейтенант ... и твои имя и фамилия...
И я просто встала с дивана и пошла домой. В кармане пуховика лежала барбариска, это Ерлан в аэропорту отдал мне две конфетки - "вот, забыл отдать Русику". Одну я съела, а вторую положила в карман до твоего приезда. И я зачем-то развернула и стала грызть эту барбариску.
Папа бежал по снегу, он увязал в снегу по пояс и громко плакал. Мой сильный, смелый, мой несокрушимый отец плакал. А я - нет. Я грызла барбариску...
Мы снова приехали в военкомат, и майор Карлов дозвонился-таки до штаба. Мне сказали, был старший лейтенант Ахметов, и старший лейтенант Рахметов, мы не знаем, кто именно погиб, информация уточняется. Чей-то знакомый голос попросил передать трубку отцу. Майор, державший вторую трубку, отдал ее папе, и на том конце провода знакомый голос сказал: "Токе, сделай все, чтобы как можно раньше привезти, самолетом. В Таджикистане уже тепло, если эшелоном повезут - месяц пройдет, не сможете гроб открыть"...
Я очень плохо помню что было потом. Меня затопило горе. Я захлебывалась от этого океана боли. Хотелось кричать, но нужно было идти. Все время нужно было куда-то идти. Нужно было принимать чьи-то соболезнования. Какие-то люди подходили, обнимали, успокаивали.
А хотелось кричать. Не плакать, а кричать во все горло! Выпустить из себя этот ужас, который не давал дышать. Но казалось, если я открою рот, все вокруг умрет, мир перестанет существовать, деревья засохнут, земля раверзнется, солнце упадет под ноги серой тряпкой.
Мы снова куда-то ехали с отцом. Раньше он всегда пел за рулем, теперь... Для меня закончилось все, что было раньше. Аэропорт, заснеженный аэродром и зеленый самолет. Я никогда не видела зеленых самолетов. Наверное, на такой ты торопился в то утро. Из самолета вышли наши друзья. Мне казалось, ты сейчас спрыгнешь вслед за ними. Но за ними был только большой деревянный ящик. Груз-200.
Мы ехали за грузовиком, из которого был виден этот ящик. И тут я попросила остановить машину. Как часто мы останавливались здесь в степи, чтобы набрать полевых цветов! Но вокруг был только снег. Я уже говорила, что ненавижу снег? Горе - оно тоже белое и ледяное, как снег. И если сегодня или завтра ты вдруг забудешь, решишь, что горе отступило, завтра снова выпадет снег...
Прошло 24 года, но боли не стало меньше, время не в силах вернуть нам любовь или уменьшить горечь утраты, это можем сделать только мы сами. Если захотим.
Знаешь, у меня сохранились все наши письма. Почерк нашей дочки похож на твой. У нее такие же умные карие глаза. И скоро она тоже станет мамой. Если можешь, молись за нее там. Пусть ей повезет больше чем нам, пусть Бог даст ей все, чего не было у нас с тобой. Пусть в ее жизни будет как можно меньше снега...