Вояж по Чайналанду в стиле а ля Чокан
Я тут на несколько дней заделался чокановедом, читая его труды. Буду делиться впечатленным на русском, в стиле а ля Чокан (он заразителен). В студенчестве, приобретя на кровные стипендиальные его академический пятитомник, я взахлеб прочитал его как длиннющий роман. Тогда время было неисчерпаемо, теперь же читаю избирательно, касательно только Восточного Туркестана. И так же кейфую от прочитанного. Иштван Коныр мечтал о языке научном как занимательном и доступном для всех. Чокан – эталон подобного изложения науки, когда академические работы читаются как беллетристика.
До сих пор мой исторический взор большей частью был обращен далеко на запад, в мадьярскую Пусту, еще дальше – в освященные Асами фьорды Скандиланда, от них – в Понтийские степи. Там я искал следы предков. Теперь глазами Чокана смотрю на восток, на запад Чайналанда. Ожидаю конца своего путешествия в предгорьях Кунгей Алатау, Алтая и Тарбагатая, в землях Албанов, Абак Кереев и Найманов – Байджигитовцев. Это край совершенно спокойно можно назвать Восточной Казахией, и его история – неотъемлемая история Большой Казахии.
Сам же grand Восточный Туркестан поражает своей этническим многообразием, мультикультурализмом. Буду делиться тем, что мне покажется занимательным, познавательным, шокирующим. Наверняка мой выбор будет тенденциозен и отражать мои взгляды, но видел и описал все это Чокан.
В дни этого нехорошего карантина остается только путешествовать - нет, не виртуально, не люблю это слово – книжно. Всякий из вас может взять в руки путешествия Марко Поло, «Фрегат Паллада» Гончарова или, что еще лучше «Балалық шаққа саяхат» Бердібека – и вояжировать во времени и пространству.
Мой выбор – Чокан. Сегодня много пишут нелицеприятного о китайцах, среди них много фейков, но вот что увидел Чокан в 19 веке:
Первый китайский пикет. "Часовой, стоявший на ближайшей горе, при нашем приближении заревел громко: «Боран!» (человек). Несколько бритых голов, с хохлами на макушке, выглянули из-за глиняной стены и тотчас же спрятались. Любопытство выражают только варвары, просвещенному китайцу не должно ни в чем уподобляться левополым... Мандарин скоро вошел в юрту и, стоя с наклоненным вперед корпусом, начал, скребя горлом, как ученый скворец, свои приветствия. Во-первых, осведомился о состоянии наших желудков: «Чиляофан?» (обедали ли?). Потом спросил, или, как говорят китайцы, «понюхал», наше здоровье от имени цзян-цзюня и его товарища хебе-амбаня, спросил о дороге, «понюхал», еще о чем-то и еще. Во все время речи крепко держался принятой позитуры, только по временам разводил руки".
Дух империи — необщительность и замкнутость — выражался в первом (встречном) городе: "каждый дом стоял отдельно и был окружен стеной; казалось, что хозяин заперся в четырех стенах, как вассал средневековой Европы, для того, чтобы не видеть соседей, не говорить". Все, кто бывали в Китае и сегодня, понимают, о чем говорит Чокан.
"Кругом тянется степь самая бесплодная, пустая, песчаная, но китайское терпение победило все. На всем этом пространстве заселено много жителей, стоят 8 городов и несколько деревень". Первый городок, куда приехал Чокан – Ша-хе-цза, или как называют его казахи – Сарыбулак. При самом выезде через речку направо увидели большое здание мао-тин-цзя и налево — кладбище. Нет в мире народа более неприхотливого относительно выбора последнего помещения для умерших, как китайцы. Начиная от угла крепости, который упирается в дельту, образованную впадением реки в Или, вплоть до самых дальних садов, весь берег реки по обеим сторонам буквально усыпан могилами, такими же частыми и мелкими, как оспа. Надо знать величину китайских могил, чтобы вполне понять эту бесчисленность. Вода в Сарыбулаке весной бывает глубока и быстра, почему покойник против воли оставляет отчизну и совершает посмертное водяное путешествие по Или в Балхаш".
"/Казахи/ рассказывают, что китайцы после смерти каждого смотрят на стечение планет и приговаривают: похоронить ли, бросить ли в воду или на съедение собак. К[алиновский] (торговый атташе) говорит, что это имеет некоторое основание относительно детей. В Китае, как говорили прежде, есть ужасное обыкновение детоубийства — это совершенная ложь. Есть обыкновение, проистекающее из религиозных начал буддизма о метампсихозе души. Когда умирает дитя, то, чтобы оно не переродилось или не возобновилось в том же семействе, стараются его проводить из дома с видимым пренебрежением — бросают на дорогу, в яму или как-нибудь, чтоб дух покойника оскорбился. Правительство же, напротив, ежедневно посылает от полиции телегу для сбора умерших детей, чтобы их предать земле. При нас случился пример: у табунщика калмыка в майтузе умер сын, мальчик лет семи. Отец, привязав к ноге его веревку, приволок и бросил [его] под яр на песок, так что наши торговцы татары должны были засыпать песком, чтобы не видеть разложения. Мусульмане в этом отношении представляют диаметрально противоположный контраст китайцам. Никто столько не заботится о великолепии могил, как они. Приятно смотреть на мусульманское кладбище и на памятники, красиво отделанные, испещренные надписями из корана, на луну и чалму, украшающие их. Все это в зелени, кладбище — это сад. Оттого-то оно местом прогулок служат кладбища.
... Казак повернул на главную улицу. Улица эта сравнительно была шире других. Направо виднелись зубчатые стены крепости с бойницами вроде наших китайских беседок, налево она составлялась задними стенами китайских домов. Окна многоклетчатые. Под стенами домов шел ров, заваленный сором и навозом. Это все еще было хорошо. Поравнявшись с воротами крепости, мы свернули на улицу, что идет около божницы. На улице несколько китайцев сидели на корточках — я долго не мог понять, что они делают. Наконец встает один из них и начинает одеваться […]. Нечего говорить об атмосфере подобной улицы. Наконец въезжаем на базар... Китайцы живут, как римская чернь, площадной, уличной жизнью; он с утра до вечера бьется на базаре, там он обедает на ярмак сытно и там же спит. Если бы не эта дешевизна и не эта доступность, то, нет никакого сомнения, что все оборванцы и бедняки, которыми так обилен Китай, вымерли бы давно от голода. Народу тысячи, и все это народ рабочий, дельный, трудолюбивый, но что же делать"?
"... Китай своей площадной жизнью, своей языческой философией и эгоистическим себялюбием и, наконец, дряхлостью и слабостью своих внутренних сил и осторожной уклончивой политикой вне совершенно напоминает древний Рим в период перед его падением. Читаешь историю Китая, и сходство делается еще поразительнее. Варвары теснят Китай. Китай не может противиться и прибегает [к] хитрости, свойственной бессильным, — задабривает дарами, платит им дань и гордо называет ее жалованием, принимает в службу, одних выставляет против других и льстит их тщеславию, награждая достоинством князей, ванов, гунов, как Рим раздавал титул патрициев. Платит еще позорнейшую дань княжен, подобно тому, как византийские императоры выдавали своих княжен в виде величайшего счастья, — за турецких султанов, за варвара — монгола Ногая, брата Берке... Удивительно то, что держит и крепит Китай: в том смысле, как Рим, он не раз делался добычей инородцев, но он падал только в лице кит[айской] династии, а Китай как государство стояло. Варвары приходили, завоевывали Китай — и сами делались китайцами, так сильно влияние китайской цивилизации".
Рисунок "Зимний базар в Кульдже", очень атмосферный, мне кажется.