ВЕРЕЩАГИН В. В. «На войне в Азии и в Европе. Китайская граница. Набег», 1869 г.
«….Силу снарядили великую: 60 человек пехоты, неполную сотню казаков, и одно орудие. Пехота выступила еще ночью. Несмотря на приказ раньше залечь спать, чтобы хорошенько подкрепиться сном, перед набегом, — который должен быть быстр и следовательно утомителен, — никто в казармах, как перед большим праздником, не ложился спать: одни с шутками и прибаутками собирались, другие с шутками же и смешками горевали, что им приходилось отстать от товарищей, остаться караулить казенную «хурду-мурду»…
….Стали сгонять скот и целые облака пыли вместе с ним; однако крупного скота, лошадей, коров, верблюдов — оказалось мало.
Вот прискакал казак с известием, что сбежавшиеся из соседних аулов народ не дает скотину, затевает драку. Начальник отряда послал 10 человек подмоги, с приказанием не стрелять, чтобы не пугать окрестностей, а действовать больше по мордасам и в крайних случаях шашками. Кусочик, который казаки тут отнимали, оказался тысячи в 4 голов. Я не понимал кто и как погонит к границе всю эту массу овец, уже и здесь в ограде заявлявшем о своем намерении по покоряться участи: влезет козел на стенку, обозреет окрестности, прыг через, да и давай утекать во все лопатки, а за ним, конечно, спасаются десятки и сотни четвероногих — ловят их, гонят назад! А что за блеяние, что за шум — трудно и передать.
Казаки поминутно таскали сначала яблоки и груши, потом войлоки и разную домашнюю рухлядь. Я пошел посмотреть, откуда это они раздобывают, и к ужасу моему нашел, что все в домах было переломано, разбросано, разбито. Кое-где бродили наши люди, ища «еще чего-нибудь!» При этом все, что нельзя захватить с собою, должно быть в наказание, ломалось, уничтожалось: попалась связка медных денег — разбросана по сторонам: книги — по листам и по ветру, или в пучку. Везде клочья, обломки, обрывки. Дверь в мечеть выломана; древки с пуками лошадиных волос повалены, символы мусульманской святыни переломаны; жертвенные рога, украшающие обыкновенно все средне-азиатские могилы, разбросаны — что за срам! чисто дух разрушения обуял наших воинов.
Я оставил этот печальный осмотр, потому что уже трубили сбор и отряд выстраивался для обратного выступления. Вплоть до Борохудзира, т. е. на протяжении 130 верст, приходилось теперь гнать набарантованные нами стада, которые, конечно, туземцы станут отбивать.
Франк Мейер "Дом в долине Текеса", 1911 год 15 марта
Как только казаки, сторожившие ворота второй деревни, отошли, чтобы присоединится к нам, оттуда стали один за другим выезжать вооруженные всадники, проделывающие сначала разные воинские эволюции и затем правильно выстраивавшиеся; выехал белый значек и отрядец открыто принял угрожающе положение.
Также со всех сторон стал собираться народ, вооруженный копьями и шашками, в правильные сотенные части; ружей у них было мало. Лишь только мы тронулись назад, все эти отряды двинулись за нами, с очевидным намерением развлечь скуку нашего отступления атаками.
Неприятель начал правильно облагать нас одним сплошным кольцом; уже явилось множество значков разных цветок и одно огромное, ярко-красное знамя — по величине и по той огромной толпе, которая его окружала, вероятно, сопровождавшее начальника. С дикими криками и гиканьем они стали обскакивать нас.
Раздалась команда: «Орудие с передков!» и затем «Первая!» Не столько самый снаряд, ядро, сколько гром выстрела мгновенно обратил в бегство всю вражью силу, хотя не надолго — они оправились, загарцовали, загикали снова, еще пуще прежнего.
Фото Свена Гедина "Ислам бай", экспедиция в Тарим, Лоб-Нор и Тибет, 1899-1902 гг.
* * *
Я ехал с моим казаком поодаль от отряда и, признаюсь, забавлялся, подпуская неприятельских джигитов на самое близкое расстояние; когда они не видя оружия, подъезжали в упор и уже заносили копье — я направлял мой карманный револьвер прямо в физиономию смельчака, щелкал курок и… пригнувшись к седлу, отлетали так же быстро, как налетали. После нескольких неудачных попыток захватить меня врасплох, они подлетали уже менее стремительно и держались на более почтительном расстоянии.
Это воеванье было утомительно: «кель мунда!» (ступай сюда), кричали они, маша рукою и прибавляя крепкое словцо. — «Ех, санда мунда кель!» (нет, ты ступай сюда), отвечал я, каюсь, тоже добавляя соленое выражение.
Вот первобытная борьба «один на один», которая в былые времена всегда предшествовала серьезным делам — не доставало только богов с обеих сторон, ободрявших, помогавших и направлявших руки воюющих; конечно, так воевали греки с троянцами, так перебранивались, также отнимали, отгоняли стада, — только прекрасная Елена в нашем случае отсутствовала или, вернее, заменилась баранами.
Туземцы, видимо, держались известной повадки: всячески дразнили движениями и словами, вызывая на выстрел, от которого ловко увернувшись, уже смело бросались вперед с шашкою наголо или пикою наперевес — шестиствольный револьвер, однако, сбивал с толку эту ловкую тактику.
Казак мой, вопреки совету, не утерпел раз, чтобы не выстрелить в очень надоедавшего ему молодца, да, не успевши зарядить ружье, и перетрухнул, ударился прочь, когда тот с криком налетел, на него; я отвел нападавшего револьвером и выговорил казаку: «как не стыдно тебе бежать от такого вояки?» — Да ружье разряжено, ваше высокоблагородие, а шашкою от пики где же оборонится! — «Зачем тебе заряжать, ты сделай вид, что опустил пулю, хлопни по ложе и прицелься — смотри как побежит прочь!» Вышло как по писанному: лишь только мы поехали пошибче, чтобы догнать отряд, как несколько джигитов бросились следом; козак остановился, хлопнул по своему незаряженному ружью и прицелился в передового — только мы их и видели.
Фото С.Дудина, 1899 год
* * *
Однако, положение наше стало принимать серьезный характер: со всех сторон нас обскакивали, облегали и круг стеснялся, все более и более нажимая на нас. Уже впереди дорога нашего отступления была перерезана. С гиком, визгом, гамом кружили со всех сторон на расстоянии ружейного выстрела тысячи конного народа — видно, успели таки разослать всюду гонцов оповестить окрестности о нашей малочисленности и созвать охотников душить нас и отбивать скот.
Отдельные джигиты и целые группы их подскакивали вот-вот совсем близко и едва не отхватывали часть баранов. Кабы не солдаты, присоединившиеся тут и расположившиеся на больших интервалах, по сторонам нашего шествия, казакам никак не уберечь добра.
Казаки, не только первый раз бывшие в огне, но и вообще плохо дисциплинированные, видимо чувствовали себя не ладно. Когда послали один взвод завязать перестрелку, то, выехавши на небольшое расстояние, они исполнили приказание вяло, неохотно и, пострелявши в продолжение нескольких минут, воротились назад.
Да и то сказать, воевать с ружьями, какие были у них — трудно. Не помню, одно или два ружья только были пистонные, остальные все кремневые и бравый конник никогда не был уверен, что его пищаль выпалит, скорее он должен был рассчитывать на противное: вспыхнет порох, поднимется белый дымок, в виде маленького фейерверка и только. За то, если ружье выпалит, то удивленная и довольная физиономия казака поворачивается к товарищам: «накось! ишь ты! взяло!».
Выговоривши взводу за слишком вялое действие, начальник отряда выслал другой, но с эти дело обошлось совсем не благополучно. Ему велено было выехать подалее, а он забрался слишком далеко: не слыша сигнала, призывавшего назад, он забирался все далее и, наконец, увидевши неприятеля, не останавливаясь, поворотил назад, да не шагом, к крупною рысью, так что когда враг с гиком ударил в спину, до марш-марша было уже не далеко и казаки понеслись: «спасайся, кто может!».
Не бывавшие в военных делах, понятия не имевшие о том, как легко паника охватывает отступающих с поля битвы, в кавалерии еще сильнее, чем в пехоте, потому что, от выстрелов и криков с тыла, лошади закусывают удила и несутся бешено, неудержимо! Просто глазам не верилось! казаки стлались, спасаясь во весь опор от летевших за ними и лупивших их в вдогонку степняков. Некоторые из наших, сбитые с лошадей пиками, утекали по пешему способу, в припрыжку, как зайцы; некоторые были уже проткнуты и порублены. Я поскакал наперерез: «стой, стой! такие сякие!» и взлетевши в середину взвода, очутился в самой середине погрома: один раненный, проткнутый в пазуху, ревел благим матом, продолжая утекать; другой, на бегу же вцепившийся в направленную на него пику, просто тащил за собою всадника… Таранчи и киргизы с визгом наотмашь били бежавших!
Первое, что я немедленно получил в награду за вмешательство, был удар пикой по голове, благодаря гладкой бобровой шапочке моей счастливо скользнувший; если бы не это случайное обстоятельство, удар, конечно, не только бы оглушил меня, но и вышиб из седла (Этот удар долго давал себя потом чувствовать).
Я в упор выстрелил, но противник, ловко увернувшись, набросился с пикою на перевес, за ним оказался другой, третий…
Крепко обозлившись на удар по голове, я намеревался выпустить в них заряды револьвера… когда кто-то схватил меня сзади за руки — оборачиваюсь, добрейший Ф., наш казачий сотник — «Бога ради стойте, вас непременно прирежут».
Тут сигнальный рожок призвал нас к отряду и месть волею-неволею пришлось отложить — как ни обидно было, съевши лизуна, не дать сдачи.
Казаки, остановясь, наконец, открыли пальбу; одни стонали от боли, другие оживленно переговаривались, препирались, оправдываясь один перед другим в случившейся беде, — видимо беспокойство стало овладевать людьми, сознавшими свою малочисленность и неловкость положения, среди густых масс неприятеля, который делался все более и более дерзким; начал даже напирать на орудие — того и смотри отхватит!
В.Верещагин "Окружили, преследуют". Уничтожена автором.
Нашей лучшей защиты, пехоты, было очень мало, потому что из 30 человек, десять, я посоветовал послать для занятия ворот и стены крепостцы Чапандзи. Это было необходимо, потому что займи неприятель укрепление, через которое шла дорога, нам было бы совсем плохо; теперь же солдатики, перебегая по гребням стен и отпаливаясь во все стороны, значительно охлаждали пыл врагов, нет, нет, да и сбивая с седла наиболее зарвавшихся.
На счастье наше у противников наших было мало огнестрельного оружия, так что преградив нам выход из города и путь к границе они могли только массою, грудью, а на это у них не хватило решимости.
Эман, присоединившись к отряду с 20-ю солдатами, тоже привел порядочное стадо, тысячи в 2 голов, и толкотня, теснота у нас увеличилась, разумеется еще более.
Дорога, особенно под аркою узких городских ворот, до того была запружена, что все перемешались: тут и блеяло, и ржало, и мычало, кричало, шумело, распоряжалось — ничего не разберешь. Вдобавок, над нами стояло такое большое, такое густое облако пыли, что невидно было ничего; будь только неприятель попредприимчивее, удар тут на нас с хорошим гиком, хоть 10 человек, все бы растерялось и перестреляло друг друга в отряд наш наверное был бы уничтожен.
Было отчего придти в отчаяние, один из старших офицеров даже воскликнул с горя: «если выход занят — мы пропали» Я тихонько напомнил ему о том, что казаки кругом нас и слышат это…
Казаки большие охотники распоряжаться, без толку сновали из стороны в сторону и срывали сердце на наших волонтерах, китайских эмигрантах, испуганными взорами окидывавшими нашу и неприятельскую силы и, по видимому, очень сомневавшихся в благополучном исходе предприятия, в каковом случае их головы, конечно, прежде других отделились бы от туловищ. Один «гаврилыч», под шумок, даже наклал в загривок какому-то майору Небесной империи, да так быстро, что не было времени вступится; и должно быть наложил солидно, потому что союзник забыл зевать по сторонам и отдался всецело присмотру за баранами, что и требовалось…
….Только что успел я послать одного из наших казаков к начальнику отряда с известием об опасности и для нас, и для баранов наших, как все кругом дрогнуло, застонало и, потрясая шашками и копьями, понеслась на нас! Признаюсь, минут была жуткая. Эман опять с шашкою, я с револьвером, но уже не гарцуя, а прижавшись один к другому, кричим: ура! и… ожидаем нападения.
Без сомнения, из нас были бы сделаны отбивные котлеты, как то случилось с одним из бывших около нас двух казаков (другой успел удрать), но мы спаслись тем, что, во-первых, неприятель больше зарился на наш скот, чем на нас самих; во-вторых Эман, а за ним и я, свалились с лошадей: со слепа мой товарищ заехал в ров и, полетевши через голову, так крепко ударился лбом о землю, что остался распростертым. Моя лошадь споткнулась на него: я тоже слетел, но успел удержать узду и, вставши над лежавшим, не поддававшим признака жизни, приятелем, левую рукою держал повод лошади, а провою — отстреливался от мигом налетевших и о со всех сторон окружавших нас степняков: так и норовили, подлецы, рубнуть шашкою или уколоть пикою, но или выстрел, или взвод курка удерживал их; не подпускали слишком близко. Едва успеваю отогнать одного, другого, от себя, как заносят пику над спиною Эмана, третий тычет сбоку, четвертый, пятый, сзади — как только я не поседел тут! Признаюсь, я думал, что товарищ мой ловко притворился мертвым, но он мне рассказывал после, что страшно ударился при падении и только, как сквозь сон, слышал, что ходили и скакали по нем. Счастье наше было то, то эти господа, видимо, считали револьвер мой, неистощимым; я выпустил только четыре заряда, понимая, что пропаду, если буду еще стрелять, и больше стращал: уже пики приближались со всех сторон и исковерканные злостью физиономии скалились и ругались на самом близком расстоянии…
Фото Свена Гедина, Тарим, 1899-1902 гг.
Затрудняюсь сказать, сколько времени продолжалось мое неловкое положение — мне-то казалось долго, но в сущности, не более двух минут, — как вдруг все отхлынуло и понеслось прочь так же быстро, как и принеслось: это подбежали к нам на выручку солдаты; — лошадь Эмана промчалась мимо них, унтер крикнул: «выручай, братцы, ротного убили!» и они все бросились, сломя голову, вперед.
Затем прискакало орудие, лихо снялось с передков и, после первого выстрела, не осталось никого около нас, а после второго и около баранов, отогнанных было, но снова теперь захваченных. Надобно сказать, что все это случилось очень быстро, быстрее, чем я рассказываю, и сопровождалось сильнейшим шумом: с бранью налетали киргизы, с бранью я отстреливался, с бранью стреляли солдаты, с бранью же, наконец, взмахнул шашкою и Эман, когда, очнувшись и вскочив на ноги, успел еще рубнуть одного из всадников, конечно, ускакавшего умирать.
Очевидно, шум и крики входили в систему устрашения у нашего неприятеля, да отчасти и у нас самих. Впрочем, и наиболее дисциплинированных войсках, во время действия, потребность пугать неприятеля и подбодрять себя шумом сказывается еще в наше время.
С удовольствием вспоминаю я, как Эман бросился мне на шею благодарить и как славно мы с ним расцеловались. В немногих словах он рассказал, как, будто в кошмаре, слышал, что его топчут, но подняться не мог. Он понял, что подвергался опасности получить несколько дырочек на свой новый полушубок и что я отвел эту опасность.
Не теряя времени, мы бросились отбирать наши трофеи, т. е. баранов, к счастью не успевших далеко уйти. Таранчи и киргизы, несмотря на уменье обращаться с ними, так заторопились, что запугали животных, и те, вместо того, чтобы идти вперед, повернули мертвым кругом, т. е. так, как обыкновенно гоняют баранов по степи, когда не хотят, чтобы они разбродились и шибко переходили с места на место. В такую-то мертвую и заходил отхваченный у нас косяк и, несмотря на все усилия огромной толпы, его погонявшей, он передвинулся всего на несколько сажен. Два снаряда, пущенные через головы неприятелей, окончательно отняли у них охоту препираться за добычу и они ускакали без оглядки.
* * *
Надобно сказать здесь, что именно эта атака послужила мне образцом при исполнении потом картин: «Нападают врасплох» и «Окружили — преследуют». Офицер, с саблею наголо, ожидающий нападения, в первой из этих картин, передает в некоторой степени мое положение, когда, понявши серьезность минуты, я решился коли можно отстрелятся, а коли нельзя, так хоть ни даться легко в руки налетевшей на нас «орды». Конечно, многое в этих картинах и изменено, кое-что, например, взято из свежего в то время рассказа о нечаянном нападении известного Садыка на небольшой русский отряд, посланный на розыск его, — нападения, случившегося перед самым приездом моим в Туркестан, на местах, по которым я проезжал. Так как и этот факт я взял не в целом составе, а заимствовал из него только нужное, наиболее характерное, то не мало пришлось потом слышать нареканий за то, что картины мои небывальщина, ложь, клевета на храброе туркестанское воинство и т. п. Даже разумный, добрый и хорошо ко мне расположенный генерал К. П. Кауфман публично укорял меня в том, «что я слишком дал волю своему воображению, слишком насочинял»…».