Тестовая эксплуатация: Петербург. Часть третья : храмы и музеи
Под жарким солнцем Петербурга и помыслить себе не можешь ни о чем другом, кроме как о вдумчивом пошаговом исследовании каждой хоть мало-мальски значимой достопримечательности. На второй день моего пребывания в северной столице (из побуждений экономии, а также некоторой страсти к коллекционированию предметов ненужных) был приобретен достаточно добротный и красочный путеводитель с описанием разнообразнейших маршрутов для ежедневных прогулок, а также весьма полным набором несколько сухих, но, тем не менее, интересных для путешественника фактов, могущих заинтересовать внимание оной персоны ровно на время, необходимое для визуального знакомства с очередной диковиной, а также сопоставления только что прочитанного с только что увиденным.
Получив в свое распоряжение огромное количество материала для размышления и изучения я, после некоторых колебаний, выбрал - наконец маршрут для исследования, и, проснувшись одним прекрасным утром, твердым шагом поплыл по Невскому, направляясь к началу маршрута, заботливо подсказанному мне моим добрым бессловесным другом. И в азарте моей охоты за впечатлениями меня даже не смущал тот факт, что половина точек пути оного была мной уже пройдена и осмотрена – у меня, как гончей собаки, кипела кровь и мысль, фокусируясь лишь на пути моем и получая непередаваемое удовольствие от процесса, нежели от результата.
Проходя мимо величественной громады Казанского собора, я услышал приветственные окрики и ,всмотревшись, не без удивления узнал в приветствующих меня моих недавних знакомых из аэропорта. Удивление и радость моя от столь неожиданной встречи были настолько велики, что и теперь, по прошествии значительного количества времени я в точности помню место, в котором произошло сие знаменательное событие – мостовую, праздные толпы кругом, пестрящие киоски : словом, закрыв глаза, я бы в точности смог воспроизвести в памяти своей те приятные минуты.
Знакомства во время путешествий, как ни удивительно, кардинальным образом отличаются от знакомств регулярных. Заведенная мимолетом дружба оставляет в памяти твоей образ светлый и приветливый, притягательный лишь тем фактом, что на бесконечных дорогах земных пересеклись два пути и ты, малая песчинка, стал непосредственным участником водоворота случайностей, приведших в конечном итоге к неожиданной встрече. Чаще всего знакомства эти медленно, но неумолимо истлевают в памяти, оставив напоследок лишь память о рассказанных путевых байках (ярких, донельзя приукрашенных, но от этого не менее интересных и захватывающих). Но в этот раз знакомству нашему суждено было сложится иначе, чем я остался в конечном итоге несказанно доволен.
Тепло поздоровавшись, мы первым делом обсудили вопросы приземленные, касающиеся в первую очередь условий бытовых, которые с различной степенью гостеприимности подарили нам местные края. Затем, как водится, разговор медленно перешел в область ожидательную, где мы обменивались чаяниями о предстоящем всем нам мероприятии. После непродолжительной беседы решено было скрестить стопы и продолжить наш путь совместно, обмениваясь сиюминутными впечатлениями и мыслями относительно всего происходящего.
Сами того не заметив, набрели мы на один из, наверное, мириада петербуржских музеев, в который незамедлительно решили зайти, дабы обрести толику богатства духа и мысли. Войдя, я был неприятно удивлен тем материальным порогом, которым музейная администрация заботливо ограничила духовное обогащение горожан и гостей города. Похоже, не каждому дано прикоснуться к прекрасному. Однако памятуя о том, что красота таится не где иначе, как в глазах смотрящего, я с легким сердцем шагнул в разверзающуюся бездну музейных залов и экспонатов.
По иронии судьбы, первым попавшимся мне объектом высокой культуры оказался один из павильонов Русского Музея – павильон Бенуа, в котором, как оказалось, собраны образчики современного, «концептуального» искусства. Отношение к искусству современному у меня, после неоднократного посещения тематических выставок и музеев, сложилось самое скептическое, ибо, по моему скромному мнению, искусство, которое принято называть «современным» - ни что иное, как попытка современного же творца «выдавить» свое творение из-под пластов многовекового культурного наследия, на фоне которого, несомненно, свежесозданное является лишь неумелой попыткой попрать столпы титанов общепризнанной классики. Или же просто бездарные поделки разномастных шарлатанов…
И в этот раз представленная коллекция ни к каким новым идеям меня не привела. Понуро побродив по залам и вдоволь налюбовавшись, мы покинули сию юдоль скорби и слез.
Совсем рядом с нами возвышалась громада церкви Спаса на крови, в которую мы незамедлительно и проследовали. Надобно с присущей мне некоторой дотошностью, приобретенной мной по причинам профессиональным и порой сильно огорчающей близких мне людей, отметить, что среди невообразимого разнообразия храмов и церквей, представленных взору любопытного путешественника, особенно запомнились мне лишь две из них, принесшие некоторое, я бы даже сказал сверхъестественное, смятение в мою, казалось бы, насквозь материалистическую душу.
Храм Спаса на Крови значительным образом выделяется из общего ряда памятников православной культуры в первую очередь самим фактом своего создания. Возведен на месте гибели императора Александра II, и представляет собой, как я с некоторым удивлением выяснил позже, некую удивительную комбинацию надгробия и памятной стелы. Впечатление сам храм производит самое гнетущее, и даже освещенные ярким солнцем причудливо и со вкусом расписанные купола никак не скрывают в памяти твоей того факта, что возведение храма омрачилось событиями, печальными для истории и культуры российской. Но совершенно особенным образом удивило меня внутреннее убранство храма – все поверхности были отделаны мозаикой, выполненной настолько искусно, что глаз, невольно ищущий изъяны и швы промеж маленьких фрагментов, изумительным образом расписанных мастерской рукой, так и не находит ничего, за что можно было бы хоть слегка укорить давно почившего в бозе мастера. И убранство это навеки пленило разум мой и мысли.
Неприятным образом поразило меня также наличие церковных лавок в каждой встреченной мною церкви и храме – Спас на Крови также не стал исключением. Ибо сказано : «И вошёл Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано, — дом Мой домом молитвы наречётся; а вы сделали его вертепом разбойников.». Однако взгляды мои и администрации церковной в этом вопросе несколько, по всей видимости, разнятся и я, из уважения не к религии, но к культуре, просто принимаю как должное сей неприятный факт.
Второй церковью, особенным образом сохранившейся в памяти моей, стала церковь Спаса Нерукотворного, где в скорбную годину было отпето тело Александра Сергеевича. Там же, как говорят, он и исповедался перед кончиной, ибо церковь сия являлась к его последней квартире самой ближайшей. Интересным, на мой взгляд, образом складывается отношение города ко всему, что так или иначе могло быть связано с несравненным поэтом. Вся сущность тех мест, где он когда-либо бывал, так и пропитана особой, непередаваемой атмосферностью современного Пушкину быта и салонной изысканности. Важной походкой плывут, легко покачиваясь из стороны в сторону возвышенные, одухотворенные женщины, лишь по какой-то нелепой случайности перенесенные сквозь время и из суровых классных дам превратившиеся в скромных смотрительниц , залихватски улыбаются в усы сторожа, в глазах которых можно разглядеть отблески недюжинного ума и смекалки, музыкально поскрипывают столетние половицы и даже сам воздух, кажется, нашептывает отрывки из «Руслана и Людмилы», нежно прильнув к оторопевшим от необычайности происходящего ушам.
Спас Нерукотворный также не явился исключением из данного правила. Казалось, с пушкинских времен время там словно бы застыло, законсервировав небольшую, богато украшенную залу, винтовую лесенку и уютно обставленную прихожую, в которой за стойкой приснопамятной лавки сидела, ласково улыбаясь, старушка – божий одуванчик, благоговейным шепотом предупреждая входящих, что батюшка - дескать человек нравов суровых и старой закалки и снимать не велит. Получив от приходящих подтверждение намерений благих, старушка успокаивалась и по лицу ее растекалось выражение благообразия и удовлетворенности, часто присущее людям почтенным и искренне счастливым. Уже на обратном пути мы разговорились и еще три четверти часа эта удивительная женщина добрым сочувствующим голосом убеждала нас заходить почаще, посещать службы, исповедаться и причащаться, причем произнесенные ее устами, слова эти находили в душе моей некий странный отклик, доселе мне незнакомый. Возможно, это и была пиковая точка моего путешествия – встреча человека истинно и по-христиански доброго и отзывчивого, коих в наши времена, наверное, уже и не встретишь.
