"Свободные вассалы". О чем книга?
Профессор Колумбийского университета в США Гульнар Кендирбай изучает социальную и интеллектуальную историю Российской империи, бывшего Советского Союза, Центральной Азии, приграничные проблемы в регионах Внутренней Азии, колониализма, ислама и Центральной Азии. Она окончила Московский государственный университет им. М.Ломоносова, занималась научными исследованиями и совершенствованием учебных заведений Венгрии и Германии. Сегодня, специально для yvision.kz она расскажет о своей книге.
Гульнар Кендирбай: Идея этой книги формировалась в течение многих лет. Много факторов способствовали её написанию. Mое преподавание истории Центральной Азии, истории кочевников Евразийских степей, Российской империи и других курсов для студентов Колумбийского университета было одним из решающих факторов. Американские студенты, к сожалению, имеют очень отрывочные, поверхностные и зачастую ошибочные представления об истории и культуре нашего региона и поэтому хотят восполнить эти пробелы в своих знаниях. Некоторые из из моих студентов уже побывали в нашем регионе или как туристы или по работе; имеют невест, жён, мужей, друзей и коллег из нашего региона и хотят углубить свои знания и опыт.
Другие факторы, которые обусловили мой интерес к изучению темы моей книги включают участие в научных конференциях, семинарах, чтение лекций по приглашению различных организаций, в основном моих коллег из других университетов. Во время дискуссий с моими коллегами и особенно в процессе преподавания стала очевидна слабая концептуальная разработанность такого фундаментального вопроса не только среднеазиатской, но и российской истории как начальный период становления Российской империи, который последовал после завоевания Казани Иваном Грозным в 1552. Скорее будет правильным сказать, что изучение этого периода стало во многих отношениях жертвой господствующих политических идеологий.
В своей оценке этого периода историки разделились в основном на два лагеря. Приверженцы одного из них рассматривали процесс экспансии Российской имперской власти как завоевание русскими нерусских народов. Такой подход был свойственен советским историкам довоенного периода, т. к. он оправдывал приход к власти большевиков, которые объявили себя освободителями угнетённых народных масс, а Российскую империю тюрьмой народов. После Великой Отечественной войны акцент стал делаться на добровольном присоединении нерусских народов k русскому народу в соотстветсвии с официальной концепцией дружбы народов, которая пропагандировалась советским правительством в этот период.
После развала СССР концепция завоевания вновь была подхвачена историками, которые углубили её, распространив её на советский период. Последний был интерпретирован как логическое продолжение захвата нерусских народов чужеземными имперcкими захватчиками. Такая интерпретация резонировала с националистическими настроениями правительств пост-советского пространства и их населением, которые впервые за многие века приобрели политическую независимость.
Более внимательное изучение как хорошо известных так и ещё неопубликованных источников подвергает сомнению концептуальную ценность обеих концепций. В процессе моих исследований этих источников я пришла к выводу, что динамика роста Российской империи определялась динамикой роста её степных границ, которые в отличие от западных границ оставались степным фронтиром до середины 19 века, Другими словами, империя не имела чётких восточных и южных границ, которые продолжали изменяться на протяжении почти трёх веков.
Что эта картина представляла в действительности? Если западные границы устанавливались путём дипломатических переговоров, которые следовали за военными компаниями, то степные границы большей частью представляли собой свободные зоны, которые свободно пересекались профронтовыми кочевыми народами. Ситуация мало изменилась даже после заключения договоров между Российской и Цинской империями в Нерчинске (1689) и Кяхте (1727).
В своей книге я показыаю, что эта ситуция была во многом обусловлена практикой и понятием подданства и суверенитета, которые были присущи политической культуре номадов. Последние не признавали территориальнго аспекта подданства и считали себя свободными вассалaми русского царя и китайского императора, что на деле означало, что они могли расторгнут свои договорные обязательства по отношению к обоим правителям, если находили их невыгодными для себя в данной ситуации.
Другой фактор касается военных ресурсов монголов, джунгаров, калмыков, казахов и других кочевников, которые не уступали, а в некоторых отношениях даже превосходили русские и китайские войска. Это в первую очередь касалось численности и скорости кочевых войск, а также их способности вести военные действия в открытой степи на протяжении сравнительно длительного времени. Ни русские, ни китайские войска, как правило, не обладали этими качествами. Все эти факторы стали серъёзным препятствием на пути к обращению их в подданных подобных другим подданным царя и императора. Эти кочевники считали свой образ жизни более превосходным в сравнении с образом жизни своих осёдлых соседей. К тому же, джунгары, наиболее сильные противники обеих имперских держав, научились не только использовать, но и производить огнестрельное оружие. Этот фактор приглашает пересмотреть укоренившееся мнение в науке о том, что возникновение огнестрельного оружия явилось определяющим фактором исчезновения номадизма как образа жизни.
Что касается китайского императора, то в своих военных компаниях против кочевников, он в основном полагался на войска восточных (халха) монголов, которые добровольно признали его власть в 1691, чтобы предотвратить нападения своих джунгарских противников, и поэтому сражались на стороне императора. В свою очередь Россия переживала глубокий политический и экономический кризис известный под названием Смутного времени (1598-1613), из которого она медленно и болезненно выходила на протяжении всего семнадцатого века, что явилось дополнительным препяствием для проведения серъёзных военных компаний против кочевников.
Все выше перечисленные факторы позволяют заключить, что постоянная угроза нападений кочевников, а не их подчинение с последующей интеграцией в имперские структуры, определила главную направленность политики Российской империи на её обширных степных границах вплоть до середины 19 века. Эта угроза впервые начала уменьшаться, но не исчезла совсем после разгрома Цинской империи Джунгарского ханства в середине 18 века.
Мои исследования показали, что как русские так и китайские чиновники были прекрасно знакомы с особенностями кочевой политической культуры. В своих отношениях с кочевой элитой они предпочитали использовать преимущественно дипломатические методы воздействия, основанные на этом знании. Благодаря следованию этим особенностям, они в итоге смогли найти пути подчинения этой элиты своим интересам. Эти исследования могут также поколебать другое установившееся мнение о том, что реализация реформ Петра Великого, который взял курс на вестернизацию страны, привела к тому, что начиная с него, все его последователи отказались от практики использования политических механизмов степи. Как показали мои исследования, на деле, как Петр Великий, так и его последователи продолжали использовать эти механизмы для установления дипломатических отношений с кочевниками до середины 19 века.