стыд

на самом деле, я никому не рассказываю истории о болезни и смерти, я рассказываю истории о любви, просто так, как умею.

чаще всего где-то в них маячит тень отца и лик матери, он распростерт в ее объятиях, отстрадавший за нас, и теперь мы должны страдать за него.

никто не задавал лишних вопросов, водружая венец на голову, тёрн не колол пальцы.

это взаимное предательство: умереть, не дав времени простить себя и не простить даже умирающего.

я ходила к психологу и лила мифические кошачьи слезки на мягкую диванную подушку нейтрального цвета,

психолог сказала, что я делаю прогресс, я более эмоциональна с ней, я вот-вот излечусь,

я излечилась и не пришла на последний сеанс, потому что не могла больше видеть ее красивое понимающее лицо, которое толкало меня к излечению с упорством бульдозера. Бульдога, который вцепился в мою болезнь под навязанным ярлыком "любовь", и тащил, тащил к светлому будущему, к здоровому завершению истории, где мой отец в небесном сиянии летел к небу, а мать внезапно оказалась страшным монстром.

я, конечно, поняла ее идею, но мой отец мертв, а моя мать жива. я тоже еще жива. и я вижу ее лицо каждый день, а его все тускнеет в памяти, только голос слышится иногда, но я стараюсь не слушать и помнить,

что у умерших ничего нельзя брать из рук во сне.