Шершавая звезда
-Хватит мяукать и изводить меня, если обещал, значит обещал, - еле сдерживая гнев, проговорил отец, лёжа на кровати, нам с братом.
Я часто вспоминаю этот день, когда едва срываюсь и хочется замахнуться на человека. В голове само собой всплывает картина лежащего отца в кровати, и меня, дурака, путающегося под его ногами и брата, дергающего отца за штанину. Я вспоминаю этот день и через силу заглатываю свою злость, смотрю на этого человека, которого, кажется, когда-то любил и, возможно, всё ещё люблю и, молча ухожу. Шершавая звезда обиды проваливается внутрь, в самую глубь, раздирая мне глотку своими заостренными концами, которые я сам наточил своим раздражением и злобой.
Я всё ещё поражаюсь этой отцовской терпимости. Сколько он заглотнул этих острых звезд? Сотни? Тысячи? Осталось ли внутри него живое место? Иногда, его терпимость казалась мне просто слабостью, может быть не только мы его изводили, а он молчал, может быть так же было и с его коллегами? Или с незнакомцами на улице? Все обижали его, а он молчал. Но, успокоившись, я понимал, что всё это только тревожные мысли слабого человека. Помню, как-то я попросил его целый месяц приносить мне по одной жвачке каждый день, так он весь месяц после работы приносил их мне. В детстве мне это не казалось чем-то сверхъестественным, это было само собой разумеющимся и знаете, за весь месяц не было такого дня, чтоб он забыл купить эту жвачку или что-то ещё. Отец всегда держал своё слово. Он не был святым, он беспробудно пьянствовал, а потом они ругались с матерью на кухне. И в этот момент наша мать заглатывала свою звезду обиды и злобы, подносила таз к его кровати и всю ночь не спала, хранила его сон. Отец всю ночь бредил, его рвало и мама всегда была рядом.
Моей матери, в отличие от отца, не было ведомо терпение. Она сразу же воспламенялась. Школьный учитель математики, что тут сказать, и эти мелкие засранцы за партой, которые истрепали ей все нервы. В свои 35 вся её голова была уже покрыта сединой.
Однажды я потерял варежек. Это был четвертый потерянный варежек за зиму. Я два часа проходил в поисках его, замерз, продрог и с ужасом направился домой. Постучал в дверь, зашел в прихожую, начал раздеваться и виновато, почти едва слышно заговорил.
- Мама, если я скажу, ты не будешь ругаться?
- Снова? - раздраженно начала она.
- Я весь двор обошел, везде смотрел.
- Как? Как ты это делаешь? - забежала она в прихожую, дала мне пару подзатыльников и отправила на улицу искать потерянную пару. Я искал этот чёртов варежек и глотал свою звезду. Мы с братом всегда искали защиты у отца, он никогда бы не ударил нас с братом, даже слегка. Вернувшись домой, я тайком пробрался к телефону и набрал отцовский рабочий номер:
- Можно Есенгали? - еле сдерживая слёзы, просил я тётю Наташу. После следовало шуршание в трубке и я слышал как тётя Наташа звала к телефону моего отца: “Есенгали, там твой сын просит тебя к телефону”. Ещё несколько секунд и в трубке звучал голос отца, который всегда так грел душу и мгновенно успокаивал.
- Аке, я ничего не сделал плохого, но мама снова меня наказала, - начинал я.
- Ты же знаешь, сынок, мама так устает на работе, а вы её дома достаете, будь хорошим мальчиком, договорились? Вечером я тебя покатаю самолётиком.
Я соглашался с отцом и уже забывал про свои обиды на маму. И вечером уставший отец выполнял своё обещание и катал меня самолётиком.
Теперь я понимаю и нашу мать. Это она была, как глаз, как око, которое вечно следило за нами. За отцом, за мной, за братом. Из этих троих детей она воспитала мужчин. Кто-то ведь должен был в нас воспитать дисциплину и выдержку. Не будь этих подзатыльников в детстве от мамы, я бы никогда не понял очень простую истину, что было намного сильнее слов, что переживет меня и брата и не обманет нас в итоге. Я ворошу память и теперь понимаю, насколько сердце нашей матери была до краев наполнена любовью к нам и она, обнимая нас, очень огорчалась, мы ведь всегда ерошились, отнекивались что есть силы и скорее бежали к отцу. Тем самым ставили зарубки на её сердце, и не одна разлетающаяся щепка не попала в нас с братом, всё в неё занозами, потому что она - мать. Я вспоминаю все эти моменты и понимаю, какая в ней разрасталась грусть, и в эти моменты ни я, ни брат, никогда не шли обратно забирать те ласки и они оставались без ответа, а после боль словно бисером рассыпалась в ней, пойди теперь собери, и целой жизни не хватит.
Я как-то ночью услышал разговор родителей.
- Ты слишком мягок с ними.
- Но они ведь дети.
- Я как будто монстр в их глазах.
- Что за чушь? Никакой ты не монстр, ты - мать.
Из нас с братом получился странный сплав. Как мать, мы стали жесткими снаружи и как отец - мягкими внутри.
Однажды в наш город приехал кочевой лунапарк. Эти дни я помню отчётливо. Наша семья не была богатой, и даже не была обеспеченной и лишних денег на развлечение у нас никогда не водилось. Но мы с братом так хотели в этот лунапарк, что почти свели с ума отца.
Отец сказал, что сводит нас в субботу. Был вторник и каждый день мы с братом ходили в парк и глазели на все эти карусели, аттракционы, на сахарную вату, а вечером перед сном переспрашивали у отца, точно ли он нас поведет.
Суббота. Мы с братом проснулись очень рано, разбудили отца. Мама осталась дома. Я помню, отец пересчитал деньги, а потом мы сели в автобус и поехали.
Погода была пасмурной. Вообще, эти цирки, лунапарки и прочие приезжали в наш город всегда глубокой осенью, когда погода была ни к чёрту. В списке их городов, наверное, наш город стоял в самом конце. Актобе.
На нас с братом были синие куртки, братишка был в синей смешной шапке с помпончиком, а я, как взрослый, вышел без, а отец в твидовом пиджаке, который ему чертовски шел. Я всё это отчетливо помню, так как в этот день мы сделали две фотографии. Молодой отец, я и брат.
В итоге, глотание звезд в нашей семье стал неким актом любви друг к другу. Любить человека целиком, со шрамами, с недостатками.