ПРОЩАНИЕ С КИРИЛЛИЦЕЙ. Стихи
Во времена, когда все ещё были живы, я не видела над Алма-Атою горы,
Фатима-апай пекла чебуреки с кинзой, клетчатый узор ее фартука заполонил клеенку и шторы.
Непонятно, куда всё это делось, в марте вернулось лишь умытое белёсое солнце,
Косящееся как чужое поверх моей головы бережливым мансардным оконцем
На пустую стену. Ни клеточек, ни штор, ни Ала-Тау. Каменна и - не моргнет! - бездыханна
Прага – потемневший готический торт в ожиданьи пасхального марципана
И заливного костельного звона. Хамелеон на шкафу охотится за мной вместо кошки
Вращая глазами как прибор в планетарии. В детсаду так недокручивались матрешки,
Останавливаясь как часы. Тогда в Алматы жизнь была бесконечна, ибо не имела альтернативы,
Как впрочем всё остальное. Ойкумена кончалась у дверей бабушкиной квартиры,
Во дворе все боялись криворотого Васьки, потому что его отец был долго в тюряге
И учил, что надо быть, эрго бить всегда первым. Моя мама была учёный, папа – стиляга,
Особенно по выходным, когда со мной гулял перед Гранд-опера́ совсем как в Париже,
Белые колонны скалились в лужах - их было можно разбить ладонью, приседая пониже,
В голову не приходило, что с этой целью можно использовать прут или палку,
Лучше открывать мир без подсказки, на ощупь. У подружки Адили была скакалка
Из ПэВэЦэ, объяснила мне мама, она была химик, поэтому меня не учила прыгать.
Девчонки крутили бельевую веревку, но я боялась вскочить, опасаясь сдвига
Фазы в момент прыжка, на самом деле, то, чего не хватало, была отвага -
Максимально на покупку сока за десять копеек у продавщицы продмага,
Гастроном назывался Столичный, поэтому каменный цоколь, внутри толчея и гулко,
Через дорогу был дом деда тоже с колоннами и штукатуркой цвета недопеченной булки,
Как на Оперном. Мир был прямолинейнее, чем в Древнем Риме. Ата был добрым патроном
Многочисленных родственников из окрестностей Каркаралы в Сары-Арке. Диапазоном
И площадью Казахстан было не отличить от Империи, но Рим был не первый, а Третий,
Мой дед служил вроде как народный трибун в восточной провинции. После всех лихолетий
Их осталось немного, наверху стреляли. Республика голодала, но не была сиротою,
А московскою падчерицей. Чей-то народ попал в Британию, чей-то - в космос, дело степное,
Хочешь летать – учись по-русски. Чем скорее уверили в Ленина, тем вернее
Пречисляли массы в тридцатых к врагам народа, не понятно только какого. Сын Ибнея
Абдыхамит, мой дед, о войне и кремлевских нравах молчал. Только в восьмидесятых
Размышлял, сколько миллионов не справилось с переходом от кочевников к пролетариату,
Считал по памяти голодающих на обочинах и наставников, кто от пули. Сакен Сейфуллин
И Магжан Жумабаев, якобы пантюркисты, шпионили на пузатых японцов в родном ауле,
Нормы стукачи выполняли и пере, на деда донесли дважды. Вороньём кружили над степью
Черные ЗИЛы, блистая хромом как катафалки с колесами. Громыхая тяжелой цепью
Днем и ночью ходил ученый Цербер вокруг нетопленной конуры Карлага,
Возращенье оттуда было столь же правдеподобно, как из Аида или с иного архипелага,
Построенного для окончательного решенья счастья трудящихся. Забыть бы всё это
И начать снова от Оперного, хлопнув по перевернутому частоколу кордебалета.
Ата говорил со мной по-казахски, но когда мне привез букварь из столицы,
Победила кириллица и мама, которая мыла Лушу. Буквы как лохматые птицы
Сидели на невидимых проводах, высовывая не то пальчики, не то зубки,
Столбенея как иностранцы в России, коченея, от холода соединяясь в группки,
То есть в слова, чтобы вдруг загоготать, расправить крылья и преобразиться
Из гадких утят в маленьких лебедей, являя смысл. Чтобы не улетела страница,
Я захлопнула книгу после каждого слова, как сквозняк - распашные двери,
Дед смеялся и говорил, что букварь мне полезней, чем песочница или прогулки в сквере.
А потом я читала вслух в детском саду остальным, опасаюсь, без выраженья,
Иногда интонация речи важнее, потому что темно иль ничтожно значенье
Слов о немытых ушах и тарелках, но детвора не роптала, нянечки были строги,
А воспитательниц я не помню, были так далеки от народа, как в Римской империи – боги,
Что нисходят на землю в хитоне с бутылью рыбьего жира и хохломскою ложкой,
Проглотить этот нектар было труднее, чем скрыться мышке от баскервильской кошки
Или уснуть после обеда в детсадовской спальне под невидимым педнадзором,
Когда Восток манил советских детей то арыком, то веткой урюка, то ковровым узором,
То таинственной вязью арабской из Тысячи и единственной, последней ночки,
Когда проспала Шахразада и утром начала с азов кириллицы и с новой строчки,
Чтобы спустя столетье получить записку от принца, мол, „Қaidasiң?“ Акыны знали в начале,
Что правда слаще на языке отцов и во многой мудрости много печали.
17.4.2017
