Проба пера: Pikovaya_dama пишет книгу. Глава 1. Смерть – дело одинокое
Как и обещала, выкладываю на суд читателей первую главу своей книги. Пролог вы можете прочитать вот здесь. И я рекомендую вам это сделать, прежде чем вгрызаться в текст первой главы. Если вы пропустили пост с прологом и вообще недоумеваете, какого это фига Pikovaya_dama вздумала из себя великого писателя корчить, то поясняю – я тут вроде как пытаюсь книгу писать, не рассказ, а настоящую большую книгу, страниц этак на четыреста. Черновой вариант названия - «Предел», но это так, временные меры, и название в процессе все же изменится. Почему черновой вариант именно такой, и что это вообще значит, вы узнаете из первой главы, той самой, что располагается чуть ниже.
Жанр - young adult. Главная героиня – восемнадцатилетняя девушка, и это сами понимаете, уже тревожный звоночек.
Пользуясь случаем, хочу поблагодарить замечательную @alyjjackson , которая первая прочитала мои несчастные писульки, нашла миллион ободряющих слов, и потратила свое время на вычитку и чистку текста. Я очень ей благодарна, и рада, что она поддерживает меня в моих литературных начинаниях.
Название для первой главы было злостно украдено мною у Рэя Брэдбери.
Глава 1
Смерть – дело одинокое
Умереть ни с того ни с сего, в самом расцвете сил и лет – событие само по себе запоминающееся, но, при отягчающих обстоятельствах оно врезается в память как мусоровоз в стену из гипсокартона. Хочешь, не хочешь, а первые мгновения своей загробной жизни запомнишь навсегда. Да и все последующие тоже. Мы, мёртвые, на память не жалуемся. Мы жалуемся на все остальное. Оптимистов здесь не любят. Да и вы сами не найдете причин для радости. Вы можете верить в силу позитивного мышления, молиться богам и надеяться, что они вам помогут, хоть медитируйте целые сутки напролет – никакие ваши духовные достижения не выдержат столкновения с будничной реальностью смерти.
Рано или поздно в вас проснется мелкий занудствующий нытик. С поправкой на мертвое состояние тела и души. И тогда я скажу вам то, что слышу каждый божий день от своих новых «знакомых».
Добро пожаловать в Предел!
И мы вместе, по-дружески, посмеемся над этой вечной шуткой загробного мира. Она никогда не устаревает и не теряет своей актуальности. Потому что эти слова, эти чертовы слова, станут первыми, что вы увидите, оказавшись на этой стороне.
Так что, добро пожаловать.
***
На свете есть миллион и один способ, как сообщить человеку пренеприятную новость и не довести его до нервного срыва. За долгие годы существования психологии великие умы человечества должны были изобрести идеальный метод подачи трагических новостей. Что там способно облегчить принятие ситуации? Стакан теплой воды? Мягкое кресло, в которое, по мнению телевизионщиков, следует преждевременно усадить свою «жертву»? Фраза – «Ты главное не волнуйся, но…»?
По мнению небесной канцелярии, достаточно вручить несчастному очередное письмо, удостоверившись, что получатель находится в сидячем положении. Но так как мягкий диван и кресло это слишком жирно для убийственных новостей, то сойдет и грубо сколоченная лавка, без спинки. Нечего расслабляться, вы ведь не на курорте. Читайте свое письмо, подбирайте укатившуюся челюсть и следуйте инструкциям.
В принципе, если подумать, то этот подход был приемлемым. Не очень приятным, но терпимым. А вот приветственный транспарант, растянутый над железными воротами, с надписью «Добро пожаловать в Предел»!» – это уже перебор.
Переход из живого состояния в мертвое, и путешествие в это богом забытое место, напоминало пробуждение. Вот вы лежите на пляже, под яркими лучами солнца, медленно поджариваетесь, горячий спасатель-брюнет в оранжевых шортах бросает на вас многозначительные взгляды, и все прекрасно, лучше некуда, как - бац! - и вы просыпаетесь в своей постели. Никакого брюнета, никакого солнца и никакого пляжа.
С моей смертью было почти также. Секунду назад я могла поклясться, что сплю сном праведника в своей теплой постельке, как вдруг я уже тут и мертва. И осознание собственного неживого состояния даже не поддается сомнениям.
Когда вы умираете и оказываетесь здесь, разум перестаёт играть с вами в утешительные игры. Я открыла глаза и поняла, что мне наступил конец. Я знала это так же твердо, как и то, что мне восемнадцать лет и я идиотка, ведь только идиотки попадают в загробный мир, будучи одетыми в старую потрепанную ночнушку. Это вам не шелковое платье, в котором приятно страдать и изображать из себя героиню романа, или комфортные джинсы, для создания образа воинственной амазонки двадцать первого века. В ночнушке неудобно сидеть на деревянной лавке и свыкаться с собственной кончиной. Ноги мерзнут.
Ну, хоть тапочки при мне.
Но лучше замерзнуть сидя на лавке в парке, чем сгореть в адском пламени под аккомпанемент собственных воплей. Стараясь не делать резких движений, мало ли что случится, я огляделась. Это место не походило на каноничное изображение ада или рая. Скорее, на парковую зону при старинной усадьбе, заброшенной или пришедшей в упадок. Железные ворота, некогда созданные рукой истинного мастера, теперь покрыты ржавчиной и ловкими побегами неизвестного мне растения. Невозможно разглядеть, что же скрывается за ними, чей дом притаился за стеной из старого железа и сочно-зеленой флоры. Ворота слегка приоткрыты, они приглашают меня войти.
Нетушки, спасибо, мне и здесь неплохо.
За моей спиной сосновый лес, и ему, такому дикому и первобытному, я доверяю больше чем жалким остаткам цивилизации. Я чувствовала каждой клеточкой своего тела, что за воротами меня ничего не ждет. А лес напоминает о доме. О Земле.
Чтобы не видеть перед собой издевательский плакат с приветствием, я закрыла глаза, но насладиться спокойствием собственной кончины так и не удалось, ведь мне на голову, в прямом смысле этого слова, свалилось письмо. Потерев ушибленное темечко, я подняла конверт с земли и воззрилась на него со всем старанием и внимательностью.
«Уважаемая Анета, – обращался ко мне небесный отправитель, – со всем прискорбием мы вынуждены сообщить, что век, отведенный Вам в Земном мире, подошел к концу. Место, где Вы в данный момент имеете несчастье находиться, зовется Пределом (см. транспарант). Сейчас Вы пребываете на территории первого уровня Предела. В момент получения Вами данного письма будет запущен процесс идентификации, контроля и отбора (ПИКО) Предела. Процедура ПИКО займет семь календарных дней, по истечению которых Вы будете дематериализованы. Чтобы избежать этого, Вам следует как можно скорее покинуть первый уровень Предела, войти в Лабиринт и найти из него выход. Для начала – следуйте по тропе, за врата. Она приведет Вас к входу в Лабиринт, но помните, что Ваше время ограниченно. За количеством оставшихся в Вашем распоряжении дней и часов Вы сможете следить по мемометру.
Сходить с тропы и заходить на территорию лесополосы НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ.
Удачи!».
На этой оптимистичной ноте письмо заканчивалось, и начинались мои страдания.
Я бы сильно польстила самой себе, если бы сказала, что поняла хоть что-нибудь из прочитанного. Не знаю, кого следовало винить: обстоятельства, меня и мои жалкие умственные способности, или само письмо, сухое и непонятное, но вникнуть в его суть мне никак не удавалось. Я перечитала его раз, перечитала два, попыталась сконцентрироваться, но единственное, что занимало мой разум – это всепоглощающее осознание идиотизма ситуации. Я мертва. Я непонятно где нахожусь. В моих руках конверт и дебильное письмо от какой-то канцелярской крысы, которой я всеми фибрами своей души желаю столетнего приступа поноса. Неважно кто составил текст, неважно кто вложил письмо в конверт и швырнул им в меня, важно было лишь одно, а точнее два. Пусть сгорит в аду – это раз. И я сейчас лопну от переполняющего меня гнева – это два.
И что значит «дематериализована»? Я уже была окончательно и бесповоротно дематериализована. Я сдохла, черт побери, я здесь, в этом гребанном Пределе, но все же… Я дышала, чувствовала холод кожей своего тела. Могла ущипнуть себя за руку и взвывать от боли, потому что смерть не лишила меня физических ощущений. Я все еще здесь, непонятно где, но существую. И как там сказано в письме? Скорее покиньте первый уровень? Пройдите за врата? Это я могу. Следовать инструкциям - мой конек. Думать самой - это уже сложнее, а вот делать, как велят, это то, к чему готовила меня моя недолгая жизнь.
Вспомнив материнские наставления и ее нескончаемые жалобы на мою невнимательность, я еще раз перечитала письмо, на всякий случай, после чего тщательно осмотрела конверт, где сразу же обнаружила тот самый мемометр, любезно упомянутый в письме. Сомневаться в том, что это он, не приходилось, потому как в конверте больше ничего было, только захудалого вида позолоченные часы на длинной цепочке. Часы как часы, они ничем не отличались от часов мира живых, только в отличие от них, шли в обратную сторону, против часовой стрелки. На память пришли строчки из письма, и я с трудом подавила желание зашвырнуть механизм куда подальше. Эти часы не просто отсчитывали время, они отсчитывали мое время, что бы это ни значило. В маленьком окошке на циферблате гордо красовалась цифра 6. Шесть дней. У меня всего шесть дней и двадцать три часа на что-то, чего я даже понять не могу. А время все идет, как будто, как будто…
Как будто я в компьютерной игре. Странно, но эта мысль меня чуточку утешила. Если представить, что происходящее этого всего лишь игра, уровень, который мне, главной героине нужно пройти, то становится не так страшно. У меня есть инструкции, мемометр и задача. Есть тропа, что ведет за ворота, есть переход на новый уровень – вход в Лабиринт, где меня, возможно, ждет сражение с главным боссом. Подумаешь. Я справлюсь.
Но смерть не так проста, как хотелось бы. Невозможно умереть и рассчитывать, что путешествие в мир иной обернется легкой, может, чуточку изнуряющей, но приятной прогулкой. Когда я решилась подняться с лавки, повесила на шею мемометр, добралась до ворот и распахнула их, смерть ударила меня под дых. Я неловко сползла на землю, цепляясь руками за ворота. Паника накрыла непроницаемым полотном. Эта реакция была странной, чрезмерной, возможно, даже неуместной, ведь я сама не могла объяснить себе, почему абрис дома, виднеющегося вдалеке, за воротами, на том конце тропы, вызывал у меня такой ужас. Я узнала его сразу, мне даже не пришлось рыться в хламе своей памяти. Трудно забыть дом, в котором прожил десять лет своей жизни. Но дом, нависающий надо мной черной тенью, не был тем самым. То, что я видела перед собой – это дом из ночного кошмара, утрированная, изувеченная и пугающая версия жилища из моего прошлого. Трехэтажная развалюха, не дом, а труп дома. В его глазницах - пустых оконных проемах - клубилась тьма. Она же притаилась за покосившейся дверью третьего подъезда, моего подъезда. И тропа вела меня к ней.
Я помню, что в детстве боялась оказаться одной в нашем подъезде. Особенно ночью, когда свет, скудный свет, изображает из себя твоего лучшего друга, но на самом деле притворяется. Он отбрасывает пугающие тени на стены, превращает вещи в чудовищ, заставляет тебя видеть то, чего нет. Двустворчатые двери черного входа, давным-давно заколоченные, становились глазами. Дом глядел на тебя, пока ты с трудом волочил ноги по ступенькам лестницы. Дом глядел и выжидал.
Дом был стар, но все еще жив, Его история, не чета моей, кишела убийствами, трагедиями, несчастиями. Наверно у каждого дома найдется что-то темное в его прошлом, но наш был похож на трясину. Как мы в ней не потонули, это вопрос с подвохом. Может нам повезло, потому что мы вовремя сбежали? В нем было столько фатальности и злобы, что даже самые завзятые реалисты начинали верить в мистику и паранормальные явления. Некогда элитный жилой дом, с просторными многокомнатными квартирами, к моменту нашего из него переезда походил на склеп. Всего шестьдесят лет назад дом был привилегией, роскошью, не доступной простому люду. В нем жили люди, обремененные властью, чиновники, деятели культуры…и мы.
В упадке и разорении можно упрекнуть кого угодно и что угодно. Времена меняются, власть меняется, политический строй меняется, люди уходят и приходят другие, но из нашего дома никто никогда не уходил, разве что вперед ногами. Если бы можно было вернуться в прошлое и взглянуть на дом и его обитателей пятидесятилетний давности, то вы бы обнаружили красивое здание и богатых, довольных людей, живущих в нем. Пройдет пятьдесят лет, и вы увидите перед собой жалкую постройку, населенную живыми трупами. Все семьи, без исключения, потеряли свой достаток. Некогда успешные люди разорялись, лишались работы, родных, всего. Дом приходил в упадок, и тащил за собою всех.
Женщины нашей семьи, а это без малого целая толпа – бабушка, мама и две ее родные сестры, как заведенные повторяли, что дом проклят, плох, и жить в нем, словно сидеть на жерле действующего вулкана, свесив ножки. Больше всех распространялась на эту тему моя собственная мать, ведь именно ей приходилось жить в роковом доме и ощущать тяжелую длань неудачи на своих плечах. Наша квартира находилась на третьем этаже, и каждую весну прохудившаяся крыша устраивала нам контрастный душ. Замена шифера не помогала. Деревянные половицы скрипели, мыши скреблись в стенах, сантехника летела ко всем чертям, соседи спивались и устраивали дебоши, лишая сна и покоя, новые обои отклеивались на следующий день и вообще, ничего хорошего с нами, за долгие годы житья-бытия в доме, не произошло. Мама верила в это сильнее, чем в существование Господа Бога. «Дом проклят и нам нужно делать ноги», - повторяла она темными ночами. Она рассказывала мне жуткие истории о несчастных соседях, жертвах треклятого здания. Как минимум три человека из нашего подъезда отбыли в мир иной при крайне трагических обстоятельствах. Сосед снизу как-то раз пришел с работы и застрелил свою жену, после чего застрелился сам. Произошло это за десять лет до моего появления на свет. Годы превратили трагическое событие в волнительную байку, привлекающую любопытных школьников. Тем же спросом пользовалась история о женихе соседки, который задохнулся, застряв головой в прутьях железной лестницы, ведущей на крышу.
Считать соседей, умерших от старости или болезни, лучше не стоило. И что еще не стоило, так это рассказывать обо всех этих смертях одной маленькой впечатлительной девочке. Но как оправдалась бы моя мама, смущенно рассмеявшись - «Что поделать, у меня язык без костей!».
Если говорить о моем языке, то он отнялся от страха в ту же секунду, как только мои подслеповатые глаза опознали дом на том конце тропы. Сказать, что я так и просидела на земле, ничего не делая, это значит сильно преуменьшить мои старания и труды. Я пробовала перетащить свою тушку через ворота и реанимировать ноги, но результатами хвастаться не приходилось. В памяти всплывали истории из прошлого, будто мама, явившись в Предел собственной персоной, нашептывала мне на ушко про соседа-убийцу. Хотя, будь она реально здесь, со мной, было бы не так страшно.
Бояться темноты – это один из самых естественных и объяснимых с точки зрения психологии, страхов. Он служит этакой подушкой безопасности для безбашенных автомобилистов, мчащихся по дорогам жизни. Природа постаралась на славу, она хотела уберечь нас от нас самих, от нашей дурости и безрассудства. Но природа, что владела мной сейчас, мне мешала. В письме сказано, что я должна дойти до дома и войти в него. Но я не могу, не могу даже подняться на ноги, не говоря уже о том, чтобы донести себя до подъезда и запихнуть в непроглядную тьму. Я не знаю что там, я не могу быть уверена, что письмо не подделка и не шутка. Почему Лабиринт находится именно там, за пределами и границами моей смелости?
Я предприняла еще одну отчаянную попытку пересилить себя, но, оказавшись на той стороне ворот, обнаружила, что дрожу от сдерживаемых рыданий и сжимаю пальцы в кулак. Мои мускулы и нервы были как натянутые струны, что вот-вот лопнут. Боль от перенапряжения растекалась по всему телу, словно кто-то методично бил по нервным окончаниям и не намеревался останавливаться.
Я скорее сдохну, чем доберусь до дома.
Меня хватило ровно на двенадцать секунд, если верить мемометру, после чего я трусливо отползла назад, в спасительную тень ворот. Как побитая собачонка. В принципе, мне всегда было жаль несчастных замученных животных, но себя жалеть не хотелось. Если при жизни мое тело состояло на восемьдесят процентов из воды, то после смерти составляющие несколько изменились. Во мне нет ничего, кроме трусости и панического страха.
Это ненормально. Я трусиха, и это ни для кого не секрет, но я не чокнутая психичка. Я боюсь высоты, боюсь темноты, боюсь опозориться на глазах у других, боюсь одиночества, но эти страхи, при жизни, мне удавалось контролировать. Я не сижу на таблетках, не хожу к психотерапевту и не нуждаюсь в его услугах. Мои страхи не больше, чем у любого другого человека. Так почему сейчас в самый важный, пожалуй, момент моей не жизни, я испытываю все это и не справляюсь?
Предел. Письмо. Мемометр.
И тут меня словно пронзило. Догадка. Она не была утешительной, но определенно вносила ясность в ситуацию.
Это гребанное место хочет меня изжить. Автор письма, не потрудившийся объяснить все нормально, хочет меня изжить. Процедура ПИКО, что бы там не скрывалось за аббревиатурой, просто мечтает стереть меня в порошок, в физическом и моральном плане. Предел - дьявольская дыра, настроенная враждебно. Но я была настроена так же. Думаю, эта формулировка не понравилась бы организаторам этого милого загробного променада, но в меня словно вселился бес. Я была по спасительную сторону ворот, и деревянная лавка глядела на меня с укором. Сами ворота неодобрительно поскрипывали, призывая одуматься. К черту. Я демонстративно вытащила из-за пазухи письмо и разорвала его пополам. Потом сложила половинки вместе и вновь разорвала. Я проделывала эту несложную манипуляцию, пока от бумаги не остались лишь мелкие измятые клочки.
Моя смерть - что хочу, то с ней и делаю.
Потом кара настигла транспарант. Немного помучившись, я таки ухитрилась сорвать плакат с приветственной надписью. Не помню точно, что было дальше, но, кажется, я пинала его ногами, рвала руками, безуспешно, к слову, после чего решила извлечь пользу из его неслыханной прочности. Какая-то сволочь додумалась, что вешать в мире мертвых бумажный транспарант не очень-то умно, потому надпись «Добро пожаловать в Предел!» красовалась на двухметровом отрезе клеенки, не подающейся физическому воздействию. Завернувшись в нее, как в не очень мягкое одеяло, я устремила свои стопы в лес. Если бросаться во все тяжкие, то по-крупному. Мне сказали не заходить на территорию лесополосы, тогда именно это я и сделаю.
Стрелки мемометра докладывали, что в моем распоряжении шесть дней и двадцать два часа.
Думаю, стоит внести ясность – совершая первый в своей жизни протест, я вовсе не намеревалась становиться бунтарем и отщепенцем мира мертвых. В мире живых осторожность являлась основным качеством моей натуры. Я не прогуливала уроки, не встречалась с плохими мальчиками, не курила в темных подозрительных местах и не перечила своим родителям. Если на свете и жила хорошая девочка, то ею была я, Анета, восемнадцати лет от роду. Весь мой внешний вид выражал смирение и послушность. Все в университете знали, что я хорошая девочка, на которую можно положиться. Я заплетаю русые волосы в косу, ношу очки вместо линз, сутулюсь, прилежно учусь и не участвую в какой-либо подрывной деятельности. И что важно – даже и не хочу участвовать.
Переступая через узловатые корни сосновых деревьев, я знала, что мой секундный прилив авантюризма – всего лишь секундный. Ну, может минутный, или часовой. Я пройдусь по лесу, подышу воздухом, постараюсь не потерять тапочки, приведу мозги в порядок и вернусь. Соберусь с силами, внушу себе, что я сильная и смелая и вновь ринусь покорять дом, потому что так надо, так было велено в письме, а я всегда делаю то, что надо и то, что велели сделать. Просто я сделаю это чуть позже. Не сейчас. Мне нужно передохнуть, всем нам иногда нужен передых, особенно если ты умер и оказался непонятно где. Любой бы психанул.
Я чуть-чуть побродила по лесу без всякой цели и сделала очень важное открытие – в Пределе, кроме меня, нет ни единой души и живого существа. Никого, включая белочек, зайчиков, опасных плотоядных тварей и насекомых. Ни одного малюсенького муравья. Только я. Наверно так выглядит рай, если он существует. Бесконечный лес, сладкий запах прелой травы и сосновых иголок, шелест ветра, его ласковое касание, скользящее по волосам, тишина и ты, со своими мыслями. Со своими воспоминаниями. Мемометр мирно раскачивается на цепочке, стрелки движутся назад, тихими щелчками приближая тебя к…
Я добралась на ручья и, опустившись на землю, припала губами к воде. Долгая прогулка не иссушила горло, я не испытывала жажды или голода, но пить чистую родниковую воду было приятно. Делая что-то столь будничное, нормальное, я чувствовала себя живой. Не мертвой девочкой в мертвом мире, а все еще живой. Надеющейся на спасение.
Здесь должен быть выход. Я умерла раньше своего срока и моя смерть неестественна. Распорядок вещей, вселенский баланс нарушен, потому что Анета оказалась там, где не должна была оказаться. Я гнала мысли о принятии смерти прочь. В Пределе есть вход в Лабиринт, но должен быть и выход. Всегда есть выход, если хорошенько поискать. А я его отыщу.
И это - самое идиотское решение, из всех, принятых мною за неполные девятнадцать лет жизни. Нужно было умереть и оказаться здесь, чтобы оплошать по полной программе. Налажать так, как никакому неудачнику и не снилось в его самом страшном сне. В первый день своего пребывания в Пределе я ухитрилась нарушить все возможные правила и уверовать, что в их нарушении – сила и власть. Я бросилась сломя голову искать «выход», а Предел наблюдал за мной со стороны, с добротой волка, взирающего на беззащитного ягненка. Пределу было не жалко позволить мне бродить на его территории, пока я шла вперед, все дальше от ворот и дома. Предел знал, что иду я как раз туда, куда он хочет меня увести. И иду по собственной воле.
На моем пути мне вновь и вновь попадались райские уголки. Уютная беседка, с резными лавками и тёплым спальником на дощатом настиле. Там я провела первую свою ночь в мире мертвых. Луна, если это была настоящая луна, а не иллюзия, освещала лес, но делала этот так деликатно и нежно, что страх не добрался до моего сердца. Я не боялась этой ночи, не боялась, что за спиной, в лесу, притаилось нечто. Нечто ждало меня в доме, а лес стал Пристанищем.
Я проснулась с рассветом и вновь отправилась в путь. Плюсы мертвого состояния – отсутствие физической усталости и голода, только способствовали продвижению вперед.
Так продолжалось три дня, за время которых я обдумала все, что могла обдумать и все, что обдумывать не хотела. Вспомнила об университете. За две недели до моей смерти, мама ходила в банк, чтобы оплатить учебу. Она заплатила за весь второй курс обучения, потому что так было дешевле. Чтобы внести сразу всю сумму, немаленькую, ей пришлось снять часть своих накоплений с депозитного счета. И теперь эти деньги спущены в унитаз моей конченой жизни.
Я прорыдала полдня, так как думала, что могу себе это позволить. А еще я просто не могла остановиться.
На третий день бесцельных прогулок по лесу, мне надоело рыдать, жалеть себя и наслаждаться красотами природы. Я выплакала три центнера слез, перемазалась в земле как свинья, и одичала настолько, что могла мечтать лишь об одном – оказаться хоть где-то, где остались следы цивилизации. Я готова была вприпрыжку бежать до дома и лобызать устами занозистые косяки. Я бы вознесла хвалу господу, покаялась в своих грехах, и смело ступила за порог, с надеждой на лучшее. С надеждой на рай.
В полдень я развернулась на сто восемьдесят градусов, улыбнулась и дернулась вперед. Почему дернулась, а не шагнула? Да потому, что шагать я не могла.
Готова поспорить, что не только мне при жизни снились кошмары, в которых вы, оказавшись в опасности, вынужденные бежать и скрываться, не могли сдвинуться с места. Словно ноги и руки налиты свинцом, поднять ладонь ко рту почти невозможно, а о том, чтобы сдвинуть ногу на сантиметр, и речи не идет. Или так – движение замедляется и усложняется настолько, как если бы вы оказались в толще воды, и она тянула вас обратно.
Точно так же Предел тянул назад меня. В процессе борьбы с невидимым нечто я испытывала весь спектр болезненных физических ощущений. Через сорок минут экзекуции я сдалась. Еще через час я обнаружила, что путь назад, к воротам, мне заказан, но идти вперед, дальше в лес, я могу без проблем. И я пошла.
К концу дня, на закате, у меня отнялись ноги. Не от усталости, что вы, устать будучи мертвой, можно только от себя самой, ноги отнялись ни с того ни с сего, внезапно, в стиле кары господней. Просто я шла и шла, а потом повалилась кулем на землю. И больше уже не вставала. Попытки подняться предпринимались, но в связи с полным отказом нижних конечностей и потерей чувствительности, заканчивались они крайне печальным для меня образом. В результате пришлось ползком добираться до ближайшего дерева и устраивать под ним ночлег. Приватизированный из беседки спальник послужил царским ложем, а стрелки мемометра пели дурочке Анете смертельную колыбельную.
Засыпай, принцесса. Засыпай мертвым сном.
На четвёртый день в Пределе я ослепла. Проснувшись, открыла глаза и не увидела ничего. Только непроглядную, застилающую бесконечность темноту. Ледяными руками я шарила по лицу, по земле, касалась бесчувственных ног, пробовала сдвинуться с места, но куда мне, жалкой калеке.
Пятый день смерти встретил меня по-дружески, сильными объятиями, после которых тело парализовало от макушки до пяток.
Слепая. Обездвиженная. Измученная. Мертвая.
А на шестой день он пришел за мной.
Знайте, что ваше мнение и комментарии очень важны для автора поста.