Поезд Берлин – Москва — Астана
Задремала в поезде. Нитки дождя, извиваясь, на оконном стекле танцевали твист,
Почему-то не попадая в ритм с колёсами. Испуская прощальный свист
Берлинский локомотив накренился к востоку, приближался великомученник Брест
И уже потянуло Москвой, той, советской, когда жизни привычный крест
Поднимала любовь, потом забытая где-то на станции электрички - куда же с ней
В скучную Европу, где все путём и в ёлочку, где каждый мужик наполовину – гей
Или хотя бы ухожен, конфеткой завернут, умеет считать и временами совсем не пить,
Кде поэтом ты не обязан быть, но гражданином – да, где работать важней чем любить,
Где вафли – самые лучшие в мире, где на каждом бугре – шлосс или костёл,
Где по зелёным холмам лезут божьи коровки весёлых краснокрышенных сёл,
Откуда пришли две мировые войны и от миллионов остались пустые нары…
Уехать из Европы в Россию - как будто вернуться из Нового Завета - в Старый,
Где «избранники Божия есмы», где раз в неделю к белой руке припадут,
Помолившись встают с колен, смотрят вверх, второго пришествия ждут,
На мосту под кремлевской стеною иногда стреляют, в воздухе дым да гарь,
И не знает никто, на чью крышу пошлёт свой гнев Иван Грозный царь.
Пересекая дороги, реки, путь из варяг в греки, Орша - Смоленск - Дорогобуж,
Поезд идет на восток, Днепр - на юг. Воздух напоен вином монастырских груш.
Белорусский вокзал. На перроне - народ, листаю лица как книгу, лоб в лоб,
В первый раз никто не встречает. Хохочут колеса - топ-топ да хлоп-хлоп.
На Арбате - барды, гуляют невесты без мам, губы колечком – люблю
Или убью – не понять, но хороши невозможно. Когда-то всего по рублю
На троих за бутылку, а теперь – и по сотне. В Белокаменной все же умеют жить
Как нигде, и по пьянке бить, и стихи писать, и прощать, и шинели шить,
Ну давай вставай, надевай штаны, начинай, шалтай болтай да тяни толкай,
Песню вой - воюй, а потом танцуй, на коне гарцуй, пой не умолкай,
Легче петь в строю, краше пасть в бою, чем бабло копить,
Потому что да, скифы мы, да, азиаты мы, мой друг, не умеем ныть.
От метро по Волхонке мимо бассейна к нашему дому культуры рукой подать,
Ты афиши писал, по ночам ваял, дурака валял. Выставку велели убрать,
Говорят, что ты пару скульптур разбил, кажется пил. Через тридцать лет
Здесь живет Илья Глазунов. Та же дверь с крыльцом, только тебя там нет.
Улицы лязгают доспехами автомобильных рек, по-лакейски визжат тормоза,
На переходах отряды на вахте стоят, ожидая отлив мерседесов. Снова гроза
Приближается, поднимается пыль, темнеют дворы. Александровский сад
С ветром воюет, вздыхает, роняет звёздочки листьев на плечи людей невпопад,
Повышая в звании поголовно - под крепостною кирпичной стеной,
Где гуляет и иноземец Воланд, и мама с коляской, и народ отпускной,
Где бытие невыносительно, но легко - бей врагов, верь, твой кумир
Обитает в Кремле, иногда является людям живьем, как Зевес, в этот мир
Улыбаясь в толпу как папа римский из телевизора, жизни давая и вкус и смысл
Приближаясь ко мне, подавая левую руку, белобрыс, мускулист…
Поезд встряхнуло и я проснулась где-то у Кызылорды. Великая степь
Улыбалась по-детски беззубо. Извиваясь, иссиня-зеленая цепь
Тугаев по берегам Сырдарьи прятала бриллиантовый блеск
Миллионов брызг, откупоренных высыхающим морем, последний всплеск
Рукавов речных, которым не хватит ни рук, ни ног, ни самое главное вод,
Чтобы к Аралу дойти и не пересохнуть, как голодающих впалый рот.
На обломках империи от Берлина до мыса Дежнева, от Атырау до Алматы
Да здравствует племя младое и незнакомое, с которым хочу на „ту“
Перейти на правах старшинства и родства - только бы вот отыскать
Общий язык, чтоб вместе каблуками по асфальту стучать. И тосковать
Можно сладко, в особенности о прошлом. Был такой гастроном,
Назывался Столичный, ты помнишь, там так же как на Арбате втроем
Вздрагивали по осьмушке, потом отправлялись домой, вернее в ТЮЗ
С родственниками из аула, недавно поступившими в ВУЗ,
Например в сельхозинститут. Кто-то уехал в Рим номер три, в Москву,
Или в Питер. Байконур выпускал космонавтов, буравящих синеву
Казахстанских небес. Мы гордились не столько собою, сколько страной,
Коллективным бессознательным командовал и в мирное время бой
За урожай, за мир во всем мире, за личный автомобиль, мужа или жену,
Надежды всплывали медленно как медузы к поверхности и шли ко дну,
Это было время побед над человеческим, которое было чуждо, как враг
Классовый с первого класса, от белого фартука. Дороже всех благ
Была звездочка октябренка, пионерский галстук и тэ дэ и тэ пэ,
Инакомыслящих было много, дисседентов - мало, казахи не любят чэ пэ,
Но все равно сажали, кого-то же нужно, Махмет Кулмагамбет
Получил десять лет в шестидесятых, не нужен был даже навет
Козыбаева Сагымбая, публициста, который так рьяно разоблачал
Антисоветчика в восьмидесятых, отщепенец дескать нашел причал
В прогнившем Мюнхене, лжет о ГУЛАГe, как Солженицын, заразился чумой…
Каторжанин Кулмагамбет мечтал - но боялся вернуться домой
В независимый Казахстан, в сочетание слов звучащих как „рай“ или хотя бы „сон“,
После которого пробужденье – это уже свобода с концом истории в унисон
И ничего не надо, говорил Махмет, лишь бы в ногу с народом. Был прав,
Потому что без страстотерпцев, как он, не бывает свободных держав.
Поезд кренится к северу на Астану, из разверстанной тверди степной
Словно драконьи зубы растет Манхэттен в пустыне, мираж лепной
С золотыми коронками, чтоб веселей и богаче. Самолет висит в высоте
Притворяясь орлом на гербе или первою буквой на чистом листе.