Памяти Хорошего человека.
В январе 1977 года в Ленинграде студентом я «пошел на Юрского». Он выступал с «Одесскими рассказами» Бабеля, который почти не издавался в то время. Хотя программа шла в небольшом зале Ленинградского театра миниатюр, было ощущение какого-то полулегального собрания. Вы только представьте: Юрский читал «Как это делалось в Одессе»! В 1977 году! До сих пор помню, как он изображал старого еврея Арье-Лейба, сидящего на кладбищенской стене. При этого он слегка постукивал себя кулаком по будто чахоточной груди, полузакрыв глаза и рассказывая о Короле Бене... В память просто врезалось то, как он произносил знаменитые слова: «Забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень. Перестаньте скандалить за вашим письменным столом и заикаться на людях. Представьте себе на мгновенье, что вы скандалите на площадях и заикаетесь на бумаге.»
Из воспоминаний СЕРГЕЯ ЮРСКОГО:
«Меня вызвали в КГБ и сообщили, что такого актера - Сергей Юрский - больше не существует. Потому что он, по мнению властей, «дискредитировал высокое звание советского человека». Я осудил подавление «пражской весны» нашими войсками, открыто общался с опальным Солженицыным... Поступил приказ сверху, и передо мной мгновенно закрылись все двери на «Ленфильме», радио, телевидении. Мне пришлось уйти из БДТ. Меня вынудили уехать из Питера в Москву. Но здесь не взяли во МХАТ, потом в Ленком... Да и в Театр Моссовета приняли с жутким скрипом».
Из статьи-воспоминаний Михаила Золотоносова «ЮРСКИЙ. НЕ ВПИСЫВАЮЩИЙСЯ В ОКОЕМ»:
Если искать среди «шестидесятников» именно театральных актеров, то трудно найти лучшую кандидатуру и более характерную фигуру, чем Сергей Юрский его «ленинградского периода» (до 1978 года). Начать с того, что далеко не каждый актер был обложен «органами» — то ли партийными, то ли гэбэшными – и был в середине 1970-х выдавлен из Ленинграда в Москву. Он не был диссидентом, но это свойство по разным признакам – по ролям в театре, по репертуару на эстраде – прочитывалось. Определенно он был символом интеллигента, которого сколько ни приручай, он все равно ненавидит власть. И никак не может вписаться в существующий порядок вещей...
...Запреты в Ленинграде действовали более сильные, чем в Москве, плюс бдительность «органов», попытки всех превратить в стукачей, запугать, подавить… Для Юрского исходным пунктом «неприятностей» стало знакомство с Ефимом Эткиндом, которого – несмотря на то, что никаким «диссидентом» он не был, а лишь участвовал в борьбе за Бродского и хранил рукописи Солженицына – в те годы всем гэбэшно-партийным колхозом травили и выдавливали за рубеж. В доме Эткинда состоялась и краткая встреча Юрского с Солженицыным (писатель через Юрского решил передать Товстоногову приглашение в Стокгольм или в посольство Швеции в Москве на «церемонию вручения Нобелевской премии г-ну Солженицыну А.И.»). Все это стало формальными причинами вызова в Большой Дом к следователю на «беседу». Юрский подробно описал этот допрос, вопросы, ответы, и финальную, почти что ритуальную вербовочную фразу: «Я вам запишу мой телефон. Вы позвоните, если придут в голову какие мысли» — «По поводу чего?» – «Да по любым поводам. Вот телефон. Вам пригодится. Спросить товарища Чехонина».
А затем начались бесчисленные «неприятности» — видимо, в ответ на отказ «стучать». Не утвердили на роль в фильме; вычеркнули из списка на присвоение звания «народный артист РСФСР»; закрыли (уже Товстоногову!) съемки фильма-спектакля «Беспокойная старость» к 100-летию Ленина; на радио официально и громогласно запретили транслировать старые передачи с участием Юрского, а к новым передачам приказали не допускать, одновременно изъяв все упоминания фамилии (об этом Юрский впервые сообщил в интервью, опубликованном в «Смене» 27 марта 1990 г.); аннулировали пропуск на ленинградскую студию телевидения; вырезали кадры с участием Юрского из новогодней передачи из Дома актера (это уже на Центральном телевидении). Оставался БДТ, но друзья по театру то и дело сообщали: «Куратор вызывал в связи с предстоящей заграничной поездкой. Просил подробно рассказать о тебе» (каждый творческий союз имел в «Большом Доме» своего куратора, гласно осуществлявшего «контрольно-воспитательные» функции).
Запыхтела машина подавления, причем, целью являлся не диссидент, не борец с режимом, а, скорее, конформист, хотя и с мощной фигой в кармане, который старался делать вид, что не замечает того, что реально происходит, и действовать легально, намеками и двусмысленностями, по тонкости, остроумию и числу которых, Юрский, конечно, являлся в 1970-х гг. чемпионом не только Ленинграда, но и страны.
Это относилось и к концертной деятельности Юрского: кого бы он ни читал – Пушкина, Цветаеву по-французски, Зощенко, Бродского, Шукшина, Жванецкого – все было изначально заряжено каким-то «анти», все было против известно чего, и этот подтекст определял все. Пойти «на Юрского» означало пойти на нечто «тайно и гарантированно антисоветское»: хотя формально все пребывало в рамках законопослушания и было залитовано, душа отдыхала. Поэтому выбор его «органами» в качестве очередной мишени – после Бродского, после Эткинда – был в высшей степени закономерным...