Перейти к содержимому
Обложка сообщества Путешествия

Открытие Америки 2 (продолжение)

Наш крайслер нырнул в тоннель Форт Питт, вынырнул на мост Форт Питт и впереди выросли небоскрёбы и тучерезы даунтауна Питтсбурга. До конца срока аренды автомобиля ещё оставалось время, и мы поехали искать Музей естественной истории имени Карнеги.

Дар Эндрю Карнеги

Большие пенсильванские реки Мононгахила и Аллегейни, сливаясь в виде буквы Y, дают начало реке Огайо – притоку матери американских вод Миссисипи. Треугольный даунтаун в междуречье, застроенный небоскрёбами и тучерезами, называется «Золотым треугольником»; а парк Point State с большим круглым фонтаном на его стрелке и гора Вашингтон с реликтовыми фуникулёрами, возвышающаяся над городом – одни из символов Питтсбурга.

Таким же символом является имя Эндрю Карнеги. Бедный иммигрант из Шотландии к концу XIX века ставший крупным бизнесменом – основателем кампании «Carnegie Steel» по производству дешёвой и высококачественной стали, которая прославила главный город на «Железном поясе» Америки, в начале XX века, продав бизнес, стал идеологом и отцом-основателем американской благотворительности. Стальной магнат, превратившийся в борца с засильем мирового империализма, был старшим современником другого идеолога борьбы с высшей стадией капитализма, и таким же бородачом маленького роста, как и Ленин. Но, если кремлевский мечтатель и авантюрист соблазнял людей миражами и химерами, высылал ученых из страны, а несогласных сажал в концлагеря или расстреливал, то питтсбургский филантроп и меценат раздавал ученым гранты, финансировал строительство школ, библиотек, музеев, открывал благотворительные фонды. Если от вождя мирового пролетариата остались лишь святые мощи в московском Мавзолее и более 7000 типовых памятников, то от вождя американской филантропии кроме школ и библиотек остались уникальные объекты науки и культуры: четыре музея и университет в Питтсбурге, концертный зал в Нью-Йорке, Институт науки в Вашингтоне, обсерватория в Калифорнии, Дворец Правосудия в Гааге, несколько благотворительных фондов, действующие до сих пор по всему миру. При этом в Америке нет его памятника. Карнеги считал, что идолопоклонство – варварский обычай; ему установлен лишь один памятник на родине в Шотландии...

Музейный комплекс имени Карнеги занимает целый квартал по Форбс авеню. На фронтоне выбита надпись: «Это здание, посвященное литературе, науке и искусству – дар Эндрю Карнеги народу Питтсбурга». Перед парадным входом в бронзовых креслах сидят бронзовые Галилей и Микеланджело, олицетворяющие науку и искусство; справа на зелёной лужайке пасётся «малыш Dippy» – огромный динозавр-диплодок, сделанный из стеклопластика в натуральную величину. Его изображение стало символом Музея, как «дома динозавров», и тиражируется на буклетах, бейсболках, сувенирах и прочей атрибутике.

Внутри музея под стеклянным куполом центрального зала стоит главный экспонат – настоящий скелет огромного диплодока – «малыша Диппи»; рядом – знаменитый суперхищник Тиранозавр-рекс и его травоядные жертвы. В соседний зал минералов выходит стеклянная стена палеонтологической лаборатории, над которой светится крупная надпись «PaleoLab». Это своеобразная  интерактивная экспозиция, через прозрачную стену которой посетители могут видеть, как происходит обработка ископаемых костей.

Комната была пуста. Быстро обойдя три этажа музея, я долго стоял возле стеклянной стены, ожидая появления хотя бы одного сотрудника Палеолаба, пока дочь не напомнила, что подходит время сдачи крайслера, и мы, покинув музей, поехали искать стоянку рент-фирмы.

Пешком по Питтсбургу

Пешая экскурсия по городу началась с парка Пойнт Стэйт. Тугие струи фонтана с шумом взмывают вверх и, рассыпаясь на ветру, переливаются ореолом радужных искр. На лужайках белыми линиями размечены контуры бывшего форта Питт, на дорожках под клёнами гуляют туристы, под ногами шуршат пожелтевшие листья, и воздух полон их горького аромата.

А когда-то давно здесь благоухала, как сказал бы Лонгфелло – автор поэмы «Гайавата»: «Влажной свежестью деревьев, голубым дымком вигвамов, гулом рек и водопадов, наполняя негой воздух, лесная страна Woodlаnd, где краснокожих было столько же, как листьев на деревьях». А у слияния рек располагалась индейская деревушка Диондега.

В 1758-м английский отряд генерала Форбса основал на речной развилке форт для торговли с индейцами, назвав его Pitt. А в 1763-м индейцы под предводительством великого сахема Понтиака восстали против англичан и окружили форт...

На выходе из парка мы зашли в музей «Форт Питт». В экспозициях - картины и диорамы истории города, фотографии и портреты с цитатами, как английских колонизаторов, так и местных индейских вождей, в том числе Понтиака, который призывал соплеменников объединиться и прогнать англичан. А английские генералы называли Понтиака «смутьяном и мятежником, подрывающим влияние Британской империи». Через несколько лет он погиб в междоусобной борьбе, а ныне признан американским национальным героем (автоконцерн «GM» до 2010-го выпускал модели под маркой «Понтиак»). Портрет и судьба Понтиака напомнили судьбу Кенесары хана. Ведь он тоже мечтал объединить казахов в борьбе с колонизаторами, а русские генералы называли его: «Разбойником, смутьяном и мятежником, который с шайкой киргиз-кайсаков разжигает пожар войны с Российской империей». Через несколько лет он тоже погиб в междоусобной борьбе с киргизами, а ныне признан национальным героем.

Более того, перекликаются и повторяются не только судьбы вождей. Город Кокшетау тоже был основан, как торговый приказ, военным отрядом подполковника Григоровского; над городом возвышается сопка Букпа, а две реки Шагалалы и Кылшакты сливаются в озеро Копа. Другой казачий отряд майора Перемышльского основал в казахском урочище Алматы русский форпост Верный; и над ним также возвышается Веригина гора, переименованная в Коктюбе. В 1837-м казахи тоже восстали против строительства в Сарыарке русских форпостов, сожгли Акмолинский... но восстание было подавлено. Поэт Сакен Сейфулин в поэме «Кокшетау» воспел горы, озеро Бурабай и казахские легенды, так же как Генри Лонгфелло в поэме «Гайавата» воспевал страну Вудлэнд, озеро Гитчи-Гюми и индейские легенды.

Выйдя из музея, мы перешли по мосту Форт Питт на южный берег Мононгахилы и на нижней станции фуникулёра «Дюкен» сели в древнюю красную вагонетку, которая, скрипя и дребезжа, покатилась вверх по зеленому склону горы Вашингтон, бывшей когда-то Угольным холмом. Верхняя станция оказалась смотровой площадкой с платными биноклями. Нашарив в кармане несколько квотеров – 25 центовых монет, я оживил один из двух и навёл на парк с лужайками. Под вооруженным взглядом на расчерченном месте вместо лужаек выросли деревянные постройки форта, и в разыгравшемся воображении под клёнами вместо туристов появились индейцы, окружили форт и бросились на штурм. За стенами забегали солдаты в красных мундирах, раздались выстрелы из ружей, грохот пушек, свист огненных стрел, пронзительные крики нападавших, гул пожара и стоны раненных. Вон и сам Понтиак убеждает соплеменников:

  Пусть лесные племена станут братьями навеки

  и прогонят псов английских в красных шкурах,

  чтоб мокасины чужие не топтали славный Вудленд…

Но индейцы взять форт Питт не смогли...

Акмолинский окружной приказ тоже попал в осаду. Вон жигиты Кенесары хана обстреливают деревянную крепость огненными стрелами, а затем с гиканьем бросаются в атаку. Слышаться родовые кличи-ураны: «Алдияр!»... «Ойбас!»... «Акжол!»... Но тут квотеры закончились и шторки бинокля закрылись.

По гребню горы идёт улица со смотровыми площадками – Grandview авеню. Мы пошли по тротуару и на одной из площадок я снова воспользовался биноклем. Под вооруженным взглядом снова включилось воображение. Но теперь возник пейзаж времён города угля, стали и смога. Вон из шахт Угольного холма поднимается угольная пыль и вагонетки с антрацитом спускаются по фуникулёру на Угольный вокзал; баржи везут по реке железную руду на сталелитейные заводы, где печи мартенов гудят и дымят трубами… Вдруг город окутывают тучи сажи и клубы дыма и в сером смоге, как в аду с закрытой крышкой, задыхается даунтаун... А потом энергокризис, безработица, разруха... Брошенные офисы с закопченными фасадами слепо таращатся пустыми глазницами окон...

И снова воображение перенесло через океан где после развала Союза судьбу городов «Железного пояса» Америки, повторяли моногорода казахстанского «Военного пояса». Вон Аксуек, Эмба, Приозёрск, Чаган и другие зияют опустевшими улицами, на которых лишь остовы домов, разобранных на кирпичи, напоминают о былой жизни.Этот ужас был посильнее чёрного смога. Если американский капитализм загнивал социально, то советский социализм сгнил капитально и, в конце концов, рассыпался словно трухлявый пень...

Квотеры закончились и шторки бинокля закрылись. Я оторвался от окуляра и тряхнул головой. По небу плывут пышногрудые облака, осенний воздух чист и прозрачен, солнечные блики играют на воде и на стеклах самой высокой башни-тучереза UPMC, и весь «Золотой треугольник» напротив переливается золотым сиянием. Воистину улица – авеню «Великолепных Видов»!

– Куда же делся прокопченный и ужасный «город стали и смога»? – спросила Ажар.

– Власть и бизнес договорились на программу «Ренессанс». Старые заводы безжалостно взрывали и демонтировали; угольные шахты засыпали; отравленную землю промзон заменили на свежую и превратили в парки; в заброшенных складах открыли музеи и университеты; на пустырях построили стадионы. Видишь аббревиатуру UPMC? Это реклама Медицинского центра университета «Pitt». Вон бейсбольный стадион, а вон хоккейный. Индустриальный город Угля&Стали, отряхнув с себя сажу и копоть, возродился из смога, как Феникс из пепла и превратился в постиндустриальный мегаполис Образования&Медицины&Науки

Мы дошли до станции другого фуникулёра «Мононгахила».Авеню круто ушла вправо, а впереди и чуть ниже был пустырь, заросший бурьяном. Вспомнилось, как в детстве сбегал с Веригиной горы, как пешком отсюда спустились Саржан и Элжбет. И мы устроим хайкинг по склону горы Вашингтон.

– Папа, мы же не пройдём через эти заросли.

– Ажар, шахтёры много лет назад как-то спускались и поднимались на холм, значит где-то здесь должна быть пешеходная тропа.

Вот она! Ликуя от предвидения, я нашёл среди буйной зелени начало не просто тропы, а старой лестничной дорожки с каменными ступенями и железными перилами, круто уходящей вниз. Несмотря на возраст, ступени и перила были вполне крепкими – видимо, deutsche Qualitat, однако переплетение ветвей деревьев, стеблей травы и кустарников мешали проходу. Ажар это не понравилось, а я упорно начал продираться через густые заросли шаг за шагом, как индеец сквозь дикие джунгли. Мы медленно спускались по ступенькам. Но через несколько десятков метров путь преградил деревянный щит – ни пройти, ни обойти. Эх, чёрт! Oh, shoot! Вот тебе и хайкинг. Пришлось вернуться и спуститься в жёлтой вагонетке фуникулёра. Внизу, пройдя мимо бывшего Угольного вокзала, превращенного в торговый центр, мимо настоящего конвертера Бессемера – памятника сталелитейному прошлому Питтсбурга, по синему мосту Смитфилд мы перешли Мононгахилу и углубились в закоулки «Золотого треугольника».

Снова Ажар, как штурман, уверенно прокладывает путь через каменные джунгли. Иду за ней, вертя головой, как локатором. Вверху шпили небоскрёбов, по сторонам – микс от готики до модерна, внизу – старая каменная брусчатка тротуаров с каменными бордюрами, на которых у перекрестков выбиты названия улиц, не изменившиеся со времен укладки (может 100, а может больше лет назад) и совпадающие с современными указателями на синих табличках.

Показываю дочери на выбитые названия: «Вот он, deutsche Ordnung!». Это вам не Алматы, где названия улиц менялись как минимум 3 раза, ну а бордюры – при каждом новом мэре города. Наконец, Cедьмая стрит вывела на ярко-желтый стальной мост через Аллегейни имени Энди Уорхола. На решетке ограждения пешеходной дорожки – замки любви, за мостом, слева возвышается серое угрюмое семиэтажное здание-коробка – музей знаменитого художника. Тоже, кстати, детище «Ренессанса» и фонда Карнеги. В большом и гулком фойе, на стене, подсвеченная специальными лампами, висит огромная фотография художника, развалившегося на любимом красном диване, как на троне. Под фотографией стоит этот самый красный диван. Я бесцеремонно плюхнулся на него и также развалился, отдыхая и подпитываясь энергией короля поп-арта.

Постмодерновая внутренность музея оказалась полной противоположностью его унылой внешности. В больших и наполненных светом залах экспонаты поп-арта XX века, сверкают буйством цветов и красок. Яркие картины, как фотографии, и фотографии, как картины, бросают вызов классике и модерну и показывают язык всей прежней живописи; а коробки товаров конвейерного производства стоят на подиуме, как образцы конвейерного искусства.

Мы ходили и глазели, удивляясь этому апофеозу иронии и сарказма и пощечине общественному вкусу.

– Папа, его картины мало похожи на искусство. Не картины, а идеи.

– Да, Ажар. Но эти идеи изменили мир.

Как и в музее Дали, здесь тоже есть интерактивный экспонат – зал «Серебристых облаков». Пустая комната на 5-м этаже наполнена большими и маленькими подушками с гелием, окрашенными серебряной краской. Подбрасывая их, как облака или толкая, как тучи, можно почувствовать себя небесными богами.

Наигравшись, как боги, мы покинули музей и вышли на Огайо-стрит – улицу, ведущую в район, где когда-то обитали немецкие рабочие сталелитейных заводов. У перекрёстка, в небольшом скверике стоит большой щит из красного пластика с готическими силуэтами старых зданий и надписью:   Welcome to Deutschtown   

Вдоль Огайо стрит узкие двух и трёхэтажные кирпичные дома жмутся вплотную друг к другу, как книги на книжной полке. Ажурные фронтоны, высокие окна, потёртая краска создают эффект европейской старины. казалось бы, вот он, Дойчтаун – немецкое сердце Питтсбурга! Но теперь улица далека от немецкой аккуратности и заполнена не бюргерами или рабочими, а праздными афроамериканцами сомнительного вида, в штанах, опущенных ниже ягодиц и с неизменным косячком в зубах. И в воздухе витает запах не сосисок с капустой, а этих косячков, и пиво в баре не немецкое, а американское... И дочь с насмешкой сказала: «Вот тебе, папа, и deutsche Ordnung...  Хотя, в другом кафе всё-таки попробовали вкус немецкого брецеля с кунжутом.

А вот водители питтсбургских автобусов приятно удивили. Белый мужчина и чёрная женщина не стали брать денег за проезд и махали рукой. А когда мы стояли на остановке с вещами, черная женщина-водитель остановившегося автобуса перегнулась и спросила куда нам нужно, пригласила в салон и тоже не взяла деньги, махнув рукой.

Ночью мы сели в автобус, идущий в Нью-Йорк. 

  Продолжение следует 

0
0
1411

Еще по теме