О тюрках Центральной Азии и Индии в 17 веке
КИПЧАК-ХАН «ТА'РИХ-И КИПЧАКИ», 1722 г.
«…Абд ал-Азиз-хан созвал всех узбекских военачальников и полководцев и устроил великий курилтай. После совещания и гадания было решено, что без содействия казахских султанов [эта] черная напасть не будет отражена. Шейхи, ученые и нойаны вместе с ханом ради устройства того дела направились в Ташкент. Узбеки, казахи и каракалпаки устроили большое собрание. После совета триста тысяч человек с одним лаком конных казахов повязали пояс для помощи.
Рисунок "Бухарские джигиты".
Шахзаде Мурадбахш без инструкции отца передал Балх в компетенцию Бахадур-хана афгана, Дусале [и] Мейменэ — Рустам-хану и Гахти, Андхуд — Шад-хану, [а сам] отправился для целования порога отца. Шах Джахан-падишах по причине огорчения ушел в Пешавар, не повидав сына, и быстро вытребовал из Гуджерата царевича Аурангзиба. После того, как [тот] удостоился [счастья лицезреть] их светлость [своего] родителя, [падишах] без промедления отправил [его] к важным делам Балха. Эмир-ал-умара Али-Мардан-хана и озаряющего бой Са'ид-хан-бахадура назначил к стремени шахзадэ. Дорогой через Дара-йи Газ [он] отправился в Балх. Дед автора ради доказательства дружбы к высокорожденному шахзадэ в должности [командира] двух или трех тысяч всадников в местности перевала Йусуф удостоился [прибытия] на службу падишахзадэ. Шахские знамена остановились в куполе ислама Балхе. Надир-Мухаммад-хан прибыл с войском Ирана и осадил в Меймене Рустам-хана и Гахти.
Рисунок "Киргиз-казаки". «Le Magasin pittoresque», 1835 г.
Абд ал-Азиз-хан с казахскими хаканами и Йалангтуш-аталыком, Алчин-бек-оглы-бием с двумя лаками всадников-кровопийц узбеков и казахов переправился через Джайхун в Герат и остановился лагерем в Чиганак-Кули и Акча. Царевич встретил [их] также примерно с лаком всадников. Он остановился в селении Фатхабад, которое находилось от города в семи курухах и когда между двумя войсками осталось три куруха расстояния. На следующий день войска обеих сторон произвели ночную разведку, и от рассвета и до захода шло сражение.
Таким образом они простояли на одном месте до пятидесяти дней и [ежедневно] проявляли мужество и героизм. Большинство ночей войска были заняты битвами и сражениями. Из убитых образовались груды трупов. Было похоже на день страшного суда.
Фото "Каракалпак". Хивинское ханство.
Надир-Мухаммад-хан два раза подрывал крепость порохом, но Рустам-хан сразу же укреплял [взорванные места]. Узбеки прервали пути подвоза хлеба. Надвинулись также и зимние дни. Изо дня в день войско чагатаев становилось [все] назойливей. Это обстоятельство стало известно Шах-Джахан-падишаху. Он не видел возможности охранять ту страну и приказал: «Вручите ту страну в компетенцию Надир-Мухаммад-хана и вернитесь».
Это известие достигло Надир-Мухаммад-хана. Он отправил своего внука Касим-Мухаммад-султана для принятия области Балха...».
Из книги французского врача, философа и путешественника Франсуа Бернье (1625-1688 гг.), прожившего в Индии 12 лет, из которых 9 лет в качестве придворного врача Великого Могола Ауренгзеба (1618-1707 гг.)
ФРАНСУА БЕРНЬЕ «ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПЕРЕВОРОТОВ В ГОСУДАРСТВЕ ВЕЛИКОГО МОГОЛА»
«…Когда война кончилась, узбекские татары решили отправить к Ауренгзебу послов. Он сражался в их стране, когда еще был принцем; его послал Шах-Джехан для командования вспомогательным отрядом, который у него выпросил самаркандский хан в помощь против балхского хана. Татары оценили его выдержку и доблесть во многих сражениях, и полагали с некоторым основанием, что у него еще остается на сердце обида, потому что, когда он уже почти взял город Балх, столицу врага, оба хана помирились, а его заставили уйти, боясь, как бы он не захватил все государство тем же способом, каким некогда Акбар овладел королевством Кашмира.
Рисунок "Узбек", рисунок Верещагина В.В.
Кроме того они имели достоверные сведения обо всем, что происходило в Индостане, об его битвах, об его счастьи и удаче; из этого они могли заключить, что хотя Шах-Джехан еще жив, хозяином является все-таки Ауренгзеб, и что он единственный, кого следует признать государем Индии. Словом, боялись ли они его справедливого гнева или вследствие прирожденной скупости и низости надеялись на получение от него ценных подарков, во всяком случае оба хана отправили К нему послов, чтобы предложить свои услуги и преподнести ему «мобарек», т. е. пожелать счастливого вступления на престол.
Чаша эпохи Великих Моголов, Национальный музей Индии, Нью-Дели
Ауренгзеб прекрасно понимал, что ввиду окончания войны их предложение запоздало, что только страх или надежда, как я уже говорил, побудили их приехать; тем не менее он принял их с почетом и так как я присутствовал, когда их допустили на аудиенцию к Ауренгзебу, то смогу рассказать подробности с большей достоверностью.
Они издали сделали ему «салам», или поклон по-индийски, положив трижды руку на голову и затем опустив ее до земли столько же раз. Потом они подошли к нему настолько близко, что Ауренгзеб мог легко взять письма непосредственно из их рук, однако он принял их от послов через эмира, который вскрыл их и передал ему; Ауренгзеб их тут же прочел с весьма важным видом, приказал каждому из послов дать парчевую куртку, чалму, вышитый шарф, или пояс. Это то, что обычно называют «серапа», как бы сказать одежда с головы до ног. После этого он приказал принести их подарки, которые состояли из нескольких отборных шкатулок из ляпис-лазури, нескольких длинношерстых верблюдов, очень красивых лошадей (хотя обыкновенно татарские лошади скорее хороши, чем красивы), нескольких верблюжьих вьюков свежих фруктов, как-то: груши, яблоки, виноград, дыни (эти сорта плодов, которые в Дели едят круглый год, поставляет главным образом Узбекистан) и из нескольких вьюков сухих фруктов, как-то: бухарские сливы, абрикосы, кишмиш, или виноград без семян (по крайней мере таких, которые видны), и два других сорта винограда — черного и белого, очень крупного и очень вкусного. Ауренгзеб не преминул выразить им свое большое удовольствие за щедрость ханов и преувеличенно похвалил красоту и редкость фруктов, лошадей и верблюдов; затем, поговоривши с ними недолго о положении самаркандской академии и о плодородии их страны, которая изобилует столькими редкими и превосходными продуктами, он им сказал, чтобы они пошли отдохнуть и что он будет рад их часто видеть.
Кинжал Аурангзеба, Национальный музей Индии, Нью-Дели
Они вышли очень радостные и довольные этой аудиенцией, так как их совсем не смутила необходимость делать «салам» по-индийски, хотя он имеет характер несколько раболепный. Они также ничуть не обиделись, что государь не принял писем из их рук. Если бы от них потребовали целовать землю или что-нибудь еще более унизительное, я думаю, они исполнили бы и это. Правда, если бы они претендовали на право поклониться по обычаю их страны и передать письма в собственные руки государя, то это не имело бы успеха: такое право принадлежит только персидским послам, но даже им эту милость оказывают лишь с большими затруднениями.
Послы оставались в Дели более четырех месяцев, как они ни торопились, чтобы их отпустили раньше; это причинило им большие неудобства, так как они почти все переболели и многие из них даже умерли вследствие непривычки к индостанской жаре, а скорее потому, что они были очень грязны и очень плохо питались. Я не знаю, есть ли на свете народ более скупой и более нечистоплотный, чем эти татары. Они откладывали деньги, которые государь отпускал им на содержание, и жили очень скудно и совершенно недостойно послов. Их тем не менее отпустили с большими почестями: государь в присутствии всех эмиров подарил им по два богатых серапа каждому и приказал отнести им на дом восемь тысяч рупий, что на каждого составило по две тысячи экю; он им дал также для передачи их государям-ханам очень красивые серапа, массу богатейших штук парчи прекрасной выработки, много тонкого полотна и алаши — шелковой ткани с золотыми или серебряными полосами, несколько ковров и два кинжала, осыпанных драгоценными камнями.
Во время их пребывания я три раза навещал их. Меня им представил в качестве врача один из моих друзей, сын узбека, сделавшего карьеру при здешнем дворе; я хотел узнать от них про разные особенности их страны, но я натолкнулся на людей столь невежественных, что они даже не знали границ своей Узбекии и не могли мне дать никаких разъяснений насчет тех татар, которые несколько лет назад завоевали Китай. Словом, они мне ничего не сумели сказать, чего бы я не знал раньше. Я был настолько любопытен, что даже пообедал с ними; это было довольно легко устроить, так как они люди без особых церемоний. Обед был необыкновенным для такого человека, как я, так как все было из конины; однако я не отказался от еды; рагу оказалось довольно съедобным, и было необходимо оказать честь этой прекрасной говядине, до которой они так падки. Во время обеда царило полное молчание: они были заняты только тем, что хватали пилав полными горстями, так как они не знакомы с ложками. Когда конина несколько подействовала на их желудок, к ним вернулся дар речи. Они всеми силами старались убедить меня, что они искуснее всех стреляют из лука и что они самые выносливые люди на свете. Им приносили луки гораздо длиннее и толще, чем индостанские, и они предлагали биться об заклад, что пронзят насквозь быка или мою лошадь.
Затем они перешли на рассказы о силе и доблести своих женщин, которые по их описаниям превосходили амазонок; они мне рассказали о них несколько удивительных историй, одну из них между прочим прямо изумительную, если бы я только мог ее передать с таким же татарским красноречием, как они. Они рассказали, что, в то время когда Ауренгзеб воевал в их стране, отряд из двадцати пяти или тридцати индийских всадников напал на небольшую деревню. Пока они грабили и связывали всех, кого могли поймать, чтобы обратить в рабство, одна добрая старушка сказала им: «Дети мои, не будьте такими жестокими, моей дочери пока тут нет, она скоро придет, будьте благоразумны, уходите, вы погибли, если встретитесь с ней». Они посмеялись над старушкой и ее советом и не прекратили своей работы, — продолжали навьючивать и вязать и увели ее самое.
Кольцо для стрельбы из лука, эпоха Великих Моголов, Национальный музей Индии, Нью-Дели
Но они не отъехали и полумили, как старуха, которая все оглядывалась назад, испустила громкий крик радости, узнавши свою дочь по столбу пыли и топоту ее лошади; сначала эта благородная татарка верхом на бешеном коне, с луком и колчаном, висящим на боку, издали закричала им, что она пока согласна подарить им жизнь, если они доставят обратно в деревню все, что забрали, и спокойно уедут. Совет дочери их смутил столь же мало, как перед тем совет матери; но затем они были сильно озадачены, когда увидели, что она выпустила три или четыре больших стрелы, которые повергли на землю столько же из их людей; это заставило их тоже взяться за колчаны; но она держалась на таком расстоянии от них, что никто не мог в нее попасть; она насмехалась над их усилиями и стрелами, поражая их благодаря исключительной дальнобойности своего лука и силе своих рук. В результате она своими стрелами перебила половину отряда, а остальных, приведя в полное смятение, зарубила саблей…».