Намедни, в 1930-е…
Нет смысла рекомендовать смотреть/читать Парфёнова. Его телехроника прошлых феноменов сама стала феноменом. Неудивительно, что презентация нового тома «Намедни» прошла в «Меломане» с аншлагом — как концерты неформалов в нашем недавнем прошлом. А очередь за автографом к знаменитому автору напоминала очереди за дефицитом в том же советском прошлом. В общем, всё, как показал Леонид Геннадьевич в ностальгическом сериале и книжной серии «Намедни».
Восьмой по счёту том «Намедни» вышел в год 100-летия Октябрьской революции и разворачивает панораму 1930-х. Этот период в нашей общей истории автор называет советской «античностью». Проводя остроумную аналогию с античным наследием и современной Европой, он резюмирует, что вся дальнейшая советская история пошла от «античных» тридцатых. Огосударствление всех сторон жизни, вождь, именем которого называют эпоху, принуждение населения к бесконечным ударным кампаниям, назначаемые герои и злодеи, новое строительство старой империи. Это потом по-разному повторится снова и снова — каждый раз с оглядкой на «античный канон».
К слову, поделюсь собственным соображением. Советская «античность» в свою очередь будто воспроизводила настоящую, историческую античность. Речь даже не о разноотраслевых проектах с имперским размахом. (Чем, например, Беломорканал не классический римский акведук? Особенно, если сравнивать масштабы использования рабского труда в обоих случаях.) Именно в 1930-х в советской архитектуре воцаряется неоклассический стиль. Как замечает Парфёнов, «СССР вступает в пору державной зрелости, которая утверждает себя в пышных формах». Впрочем, здесь его следует дополнить: дело не в одном лишь отражении архитектурой политического режима. После революционных экспериментов с авангардом и конструктивизмом неоклассика стала возвратом к историческому наследию России (где было место и палладианству, и ампиру, и классицизму) и его логическим продолжением. Одновременно сталинская т.н. «эклектика» органично соединила модные мировые течения — от стиля ар-деко до высотной архитектуры. Как раз тогда в Нью-Йорке возводится самое высокое здание в мире — небоскрёб Эмпайр-стейт-билдинг.
Леонид Геннадьевич иронизирует, что в союзных республиках в сталинскую эклектику надлежало ещё «вплетать национальные мотивы». Однако я замечу на примере Алматы, что благодаря этому у города появилось своё собственное лицо. Столица Казахской ССР украсилась величественной классикой с восточными стрельчатыми арками и окнами, казахским орнаментом и барельефными сценами из народной жизни. Это, во-первых, Казахский государственный академический театр оперы и балета имени Абая (ГАТОБ, открыт в 1934 году, здание построено в 1941-м). Ещё пример — Казахский сельскохозяйственный институт (КазНАУ, основан в 1930 году, здание построено в 1951 году). Наконец, это первый в Алма-Ате, выражаясь современным языком, многофункциональный комплекс — «Казпотребсоюз» (1953 г.) с его знаковой башней под шпилем. А вот что было построено у нас как истинно национальное в эпоху возрождения суверенитета? Мраморные пародии на Версаль и безликая геометрия из банальных стекла и алюкобонда?
Советские горожане в 1930-е будто подражали древним грекам и римлянам — белый цвет становится самым модным. В белом с ног до головы ходят не только по выходным и праздникам. Даже у военных и милиционеров летом — белые гимнастёрки. Парфёнов замечает: «В белом предпочитают фотографироваться — он самый нарядный на монохромных снимках, и со временем эпоха будет выглядеть гораздо белее, чем она на самом деле была». Но главную причину моды видит в том, что если белый всегда был «цветом чистоты», то теперь у него возникает «идейный» смысл. Лучший строй в лучшей стране, населённой новыми социалистическими людьми, — эталон и светлое будущее всего мира. А ещё «в белых рубахах исстари было принято идти на смертный бой». Неслучайно ведущий «Модного приговора» Александр Васильев, отмечая тотальное возвращение белого цвета в наши тревожные дни, — как это было в кануны обеих мировых войн! — констатирует: «Вообще, белый цвет — это всегда к войне!» Подробно об этом и других заявлениях знаменитого историка моды на встрече с алматинским гламуром я писал здесь: «Модный приговор». В 1930-х оформляются главные центры городского досуга — парки культуры и отдыха. По примеру московского ЦПКиО новые парки в республиканских столицах тоже носят имя «главного пролетарского писателя» и «почётного пионера» Максима Горького. Парфёнов перечисляет стандартный набор советского парка: «Качели-карусели, танцплощадка, летний театр со сценой-ракушкой, напитки-закуски, столы для шахмат и шашек, тир, если есть пруд — прокат лодок. Из громкоговорителей гремит музыка». От себя напомню, что в Алма-Ате парк новой формации был создан в результате реконструкции дореволюционного «Казённого сада» (заложенного ещё в 1856 году) и отличался от типовых собратьев не только богатством «зелёных насаждений», но ещё зоопарком и детской железной дорогой. Правда, декоративный репертуар для всех советских парков был унифицирован. Так что и алмаатинцы в тридцатых подобно современникам Платона и Августа чинно гуляли во всём белом среди новых наяд — гипсовых комсомолок во главе с вездесущей «Девушкой с веслом».
Вместе с парками горожанам возвратили ещё один вид «старорежимного» отдыха — дачи. В своё время революция и военный коммунизм разрушили всякий уют. Но с началом НЭПа дачная жизнь восстановилась. Теперь население обоих российских мегаполисов превысило довоенное: Ленинграда — в полтора, а Москвы в 2,5 раза. Выезжать за город на лето — стало семейным правилом бесчисленных советских служащих и интеллигенции. Собственных дач сначала почти никто не строил — дорого, нет материалов и рабочей силы. Снимали обычно полдома у жителей пригородных посёлков. Наконец, партия и правительство приняли постановление «О дачах ответственных работников». К благоустроенным квартирам, служебным автомобилям, продуктовым и промтоварным «заказам», спецбольницам и спецкурортам тем кадрам, в которых власть была заинтересована особо, прибавилось казённое загородное жильё. Алма-Ата тоже, по мере своего роста с 200 тысяч жителей в канун Великой Отечественной и до миллиона в 1982 году, переживёт дачный бум, в том числе — самый массовый формат — 6 соток в «садоводческих товариществах», ознаменовавший благополучные 1970-е. И те из вас, читатели, кто родом из СССР, наверняка вспоминаете свои летние каникулы и отпуска на родных дачах.
Парадокс, но даже самый чудесный праздник — Новый год заново начал свою историю в мрачные тридцатые. После революции большевики упразднили Рождество вместе с прочими церковными праздниками. Его атрибуты — ёлка и Дед Мороз — были объявлены «поповскими пережитками». Однако в 1930-е сталинский курс «жить стало лучше, жить стало веселее» допустил один НЕполитический праздник. За четыре дня до наступления нового, 1936 года, а именно, 28 декабря в главной газете страны «Правда» вышла статья первого секретаря Киевского обкома партии Павла Постышева «Давайте организуем к новому году детям хорошую ёлку!». Большевик с дореволюционным стажем, описав, как при царе «дети рабочих с завистью через окно посматривали на сверкающую разноцветными огнями ёлку и веселящихся вокруг неё детей богатеев», вопросил: почему лишены «этого прекрасного удовольствия ребятишки трудящихся советской страны?». Всем было понятно, что это не риторический вопрос, а новая установка Кремля. На следующий день «Правда» напишет про «заготовку ёлок, закупку игрушек и украшений» уже как про всесоюзную кампанию. Успевает выйти даже «Пособие для партийных и комсомольских ячеек» по организации праздника. В Москве ёлочные базары возникли 30 декабря, кроме разной мишуры продавались фигурные пряники и марципаны. Срочно реабилитировали дореволюционную песенку «В лесу родилась ёлочка», а бывшую рождественскую ёлку объявили новогодней, общегосударственным и семейным праздником с подарками детям.
Однако выходным 1 января сделают лишь в 1947 году. А пока строителям социализма было не до отдыха: ударными темпами шли индустриализация, электрификация, коллективизация и наращивание военного потенциала. «Намедни» разворачивает грандиозное строительство нового металлургического центра страны «Магнитки» — Кузнецка (оба предприятия-гиганта обошлись в $90 млн каждый, на сегодня это $1,25 млрд) и самой знаменитой ГЭС страны — Днепровской, стратегического форпоста на дальнем востоке, центра производства самолётов и кораблей — Комсомольска-на-Амуре, московского метрополитена — самого роскошного подземного сооружения в истории, причём одним из требований к архитектуре мраморно-гранитных станций было, чтобы возникал эффект «будто и не под землёй». Недаром две станции метро — «Дворец Советов» (сегодня — «Кропоткинская») и «Маяковская» с мозаикой Дейнеки получат Гран-при на всемирных выставках в Париже (1937 г.) и в Нью-Йорке (1939 г.). После войны подземкой обзаведутся вторая негласная столица СССР — Ленинград и мегаполисы союзных республик от Киева до Ташкента. Действует требование: население города должно превышать 1 миллион человек. Правда, привычно иронизируя над советскими достижениями, Парфёнов допускает неточность: «Да и там, где начинают рыть тоннели, суперобъект обычно оказывается долгостроем: решение о метрополитене в Алма-Ате приняли в 1980 году, а первый поезд пойдёт в 2011-м». Хотя даже на сайте нашего метрополитена всё объясняется без ссылки на пресловутый советский долгострой: «В 1988 году в Алматы началось активное строительство метрополитена. Но распад СССР в 1991 году и последовавший за ним разрыв хозяйственных и экономических связей не позволили в полной мере осуществить строительство метрополитена Алматы. Многие вопросы остались нерешёнными из-за ликвидации ряда министерств и ведомств. И это стало причиной значительного отставания в сроках строительства метро». И пусть пока Казахстан не завоевал Гран-при на Всемирных выставках, зато наше метро признано лучшим по версии Европейского общества исследования качества (ESQR). Среди 126 претендентов из 77 стран мира!
Настоящий советский архаизм уже в наше суверенное время мы поминаем лихом, открывая главу в «Намедни» о паспортной системе и прописке. Если в 1920-е удостоверение личности и прописка для советских граждан были необязательны, а паспорт требовался лишь для выезда за границу (что оставалось больше вопросом денег, а не бюрократии), то «великий перелом» рубежа десятилетий с этой вольницей покончил. Причём тогда это было понятно. Как повествует Парфёнов, плановая экономика и индустриализация потребовали паспортной системы и прописки для «учёта, контроля и регулирования передвижения населения» в соответствие с новыми задачами «строительства социализма». Здесь возникает вопрос: а почему сегодня, когда мы хором высмеяли и выбросили на свалку истории плановую экономику, а вместо индустриализации у нас — разбазар… извините, свободный рынок, почему, спрашивается, правительству показалось мало удостоверения личности, прописки, всех наших данных в электронной базе, и оно теперь требует пресловутую временную регистрацию? Получается, не только все смены советского руководства оглядывались на «античный» тоталитаризм, но и власть суверенного, свободного и демократического Казахстана по давно усвоенной привычке смотрит туда же. Неспроста знаменитый автор на презентации в «Меломане» признался со скепсисом: «В конце 1990-х телецикл «Намедни» задумывался, как прощание с социализмом. Но теперь понятно, что прощание вышло преждевременным. Система никуда не делась и осталась как матрица».
Рассказывая о самой страшной трагедии советского села тридцатых — массовом голоде и его миллионных жертвах, Парфёнов солидарен с большинством российских историков в указании главной причины. Голод 1932-1933 годов — первый в стране, который не вызван недородом, засухой, саранчой или войной. Весь ужас — в способе хозяйствования, в «сплошной коллективизации». Однако бедствие он называет, как принято на Украине — Голодомор. В «житнице СССР» из-за плотности населения и эпидемии малярии жертв было больше всего, и сегодня официальная Украина считает массовый голод спланированным Москвой геноцидом. Несколько стран во главе с США поддерживают такую констатацию, а Запад уже тогда, в тридцатых, оценил число жертв в 8 миллионов. Парфёнов иллюстрирует главу о Голодоморе сканом публикации в британской газете «Дейли Экспресс» за август 1934 года с красноречивым заголовком The Horror of the Ukraine и фотографиями незахороненных покойников и околевшего скота.
Из Казахстана, уточняет Парфёнов, было меньше всего сведений. Но известно, что жертв насчитывалось около миллиона. Местный партийный глава Голощёкин (он же был организатором убийства царской семьи и уничтожения трупов в Екатеринбурге в 1918 году) лишил коренное население отар и табунов. После хлебореквизиций скотоводы вымирали среди степей в полной безвестности. Около 200 тысяч сумели перекочевать в Китай, иной раз прорываясь сквозь пулемётный огонь пограничников. «Хотя кто и каким образом мог подсчитать эти 200 тысяч? — Усомнился автор на презентации в «Меломане». — Если у нас до сих пор неразбериха даже с числом жертв Великой Отечественной войны. В 1946 году власть заявила о семи миллионах человек, в 1961-м — о двадцати миллионах, а в 1990 году — о 26,6 миллионов человек. Сегодня мы догадываемся, что потерь было ещё больше, возможно под тридцать миллионов». Наверняка то же самое было и с последствиями голода в Казахстане. Общеизвестно, что за первые годы коллективизации казахский этнос сократился почти вдвое, и его будут восполнять отправляемые в республику «репрессированные народы» и узники ГУЛага.
Разворачивая вторую по масштабам трагедию эпохи — Большой террор 1937 года, Парфёнов называет её настоящей индустрией смерти. В Москве шли разгромные судебные процессы над видными деятелями с непременными смертными приговорами, регионы получали «лимиты» по мерам наказания, а для ускорения технологии террора на местах образовывались «тройки НКВД», которые выносили внесудебные (!) приговоры. Среди свидетельств страшного времени на страницах «Намедни» — сканы рассекреченных заявок (омского обкома — Сталину) на увеличение «расстрельного лимита» и газетная публикация расстрельного списка по делу Бухарина, Рыкова, Ягоды и целого ряда бывших «соратников» Сталина. Парфёнов пишет, что сохранится 388 расстрельных списков более чем на 45 тысяч человек: секретари ЦК союзных республик (добавлю от себя, среди них был расстрелян и казахстанский Голощёкин), крайкомов, обкомов, горкомов, наркомы и начальники главков всех уровней, директора и главные инженеры предприятий, чекисты, дипломаты, научные и культурные деятели и прочие. Около полумиллиона жертв было среди «бывших кулаков» (среди которых — прадед Парфёнова, а также мой прадед), «бывших белых», «в прошлом репрессированных церковников». Но и этого мало. Чтобы «выбрать лимиты», местные органы фабриковали свои мифические дела. Одно лишь Западносибирское УНКВД устроило облавы в посёлках раскулаченных, выдумав 33 антисоветские организации и особо — повстанческое белоэмигрантское подполье. Только «подпольщиков» расстреляют свыше 21 тысячи человек. Казни священнослужителей вовсе не нуждались в мотивировке — они без различия конфессий проходили как «контрреволюционный актив». Только из православного клира расстреляли более 105 тысяч человек. Репрессии и расстрелы обрушились на целые народы, которые считались потенциально шпионскими. Так, например, в Казахстан этапировали вагонами немцев с Поволжья и корейцев с Дальнего Востока. По позднейшим оценкам в годы Большого террора только по линии госбезопасности осудили около 1,5 миллиона человек, к расстрелу — около 725 тысяч.
И в книге, и на презентации в «Меломане» Парфёнов упомянул нашего акына Джамбула, который приветствовал всесоюзный террор:
Я славлю батыра Ежова, который,
Разрыв, уничтожил змеиные норы.
Другую акынскую оду «зоркоглазому наркому» для поучения детям напечатала газета «Пионерская правда»:
Великого Ленина мудрое слово
Растило для битвы героя Ежова.
Сам герой, уточняет Парфёнов, на роль батыра-богатыря отнюдь не подходит: полтора метра вместе с фуражкой (в царской армии из-за роста был признан негодным к строевой службе), болезненно щуплый — кажется, ему велик любой мундир. А я добавлю, учитывая, что тогда Джамбулу было 90 лет (не говоря уже о спорах вокруг авторства стихов нашего классика), можно закрыть глаза на его явный промах в причислении к батырам настоящих жезтырнаков. Но бесспорным остаётся то, что из этой истории должны извлечь для себя урок все нынешние (и будущие!) «гимносочинители», в том числе, мои коллеги — журналисты и блогеры. Буквально сегодня я услышал очень подходящую фразу: ничто не вечно — кроме позора.
Современным казахстанцам, на чьём веку уже две Конституции и четыре серии правок в действующую сегодня, особенно должна быть интересна глава «Намедни», посвящённая сталинской конституции. Принятая в канун Большого террора, она официально оформила «победу социализма» в СССР и щедро раздала демократические права и свободы, которыми, как уточняет Парфёнов, в условиях тоталитаризма всё равно невозможно пользоваться. Однако, именно эта Конституция закрепила новое административно-национальное деление СССР, по которому ряд республик повысили в статус союзных. В том числе — Казахстан. Причём с той территорией, с которой уже в 1991 году мы вышли в большой мир как суверенное и независимое государство.
PS. Внешнюю политику в 1930-х в трактовке «Намедни» я не комментирую из уважения к автору и его колоссальной работе. В этой части у Леонида Геннадьевича — либо незнание истории, либо её перелицовка в угоду Западу. Получается, Гитлер пришёл к власти из-за запрета Кремля создать германским коммунистам коалицию вместе с социал-демократами — чтобы не допустить фашистов в правительство. А не из-за грабительского и унизительного Версальского мира, который державы-победительницы навязали Германии после Первой мировой войны, тем самым разбудив в немцах зверя. Ну а всю вину за Вторую мировую войну «Намедни» возлагает равно на фашистскую Германию и на СССР (пакт Молотова-Риббентропа), которые разделили Европу на сферы влияния, начав с захвата Польши и Прибалтики. При этом ни слова не говорится о том, что Москва на протяжении всех тридцатых неоднократно (и всякий раз безуспешно!) предлагала Англии и Франции систему коллективной безопасности, целью которой было в принципе не допустить агрессию Германии и сохранить мир в Европе. И даже позор Англии и Франции, допустивших уничтожение Чехословакии Гитлером, что вошёл в историю как «Мюнхенский сговор», Парфёнов бесстрастно именует Мюнхенским соглашением. Также «за кадром» остаётся тот факт, что Польша на протяжении всего предвоенного десятилетия вела двойные игры против соседей вокруг и главным образом — против нашей некогда общей страны. Единственное, автор признаёт, что Польша тоже участвовала в разделе Чехословакии в 1938 году. А уже в 1939-м сама станет жертвой Германии, с чего и начнётся самая страшная война в истории.
Фото: Данияр Байжанов (9); www.meloman.kz (1)