Мой друг Сергей Тюленин.

О войне, и о книжно-киношных героях моего детства…

О чем же еще плакать, если не о растерзанной, потом умерщвленной человеческой плоти. Молодой человеческой плоти, сначала растерзанной, потом умерщвленной.  9 мая –  День Плача по всем убитым на этой страшной войне. Мысль о количестве убитых сводит с ума. Больше двадцати миллионов… Из моей степной страны, пережившей самый страшный голод, который трудно представить человеческому разуму, после него, после этого немыслимого, безумного голода, отправлять на бойню еще сыновей… Нужно плакать по всем убитым и растерзанным. Подумалось: лучше бы быть не рожденным, чтобы не быть так растерзанным, не быть так убитым...

И среди них – мой друг Сергей Тюленин. «Кто такой этот Сергей Тюленин?» - спросила меня одна моя знакомая, учительница, между прочим.

Одно из самых ярких книжных  воспоминаний детства, которое пришлось на середину шестидесятых прошлого века - «Молодая гвардия» Фадеева.  «Это как сейчас «Аватар» посмотреть?», -  спросил нынешний мальчик–"ботан", сын моего друга, с кем я за рюмкой делился своими детскими ощущениями. «Аватар» отдыхает рядом с ним», - ответствовал я бодро, потом задумался. И взбрело мне в голову сказать другу: «и вправду, это же настоящий книжный блокбастер», на что тот ответил: «не пачкай этим словом нашу книгу».  Нынешним смешно, но это книга, вне зависимости от идеологического подтекста, была для нас просто книгой о том, как мальчишки воевали с врагом.  Кто там тогда мог думать об идеологическом подтексте. Мы и слов-то таких знать не могли. Мальчишки, такие как мы,  сами, без взрослых, воевали с врагом: взрывали здания, клеили листовки, за что их на месте могли сразу расстрелять; убивали полицаев и фашистов, спасали друг друга. Жили немыслимой героической жизнью, непохожей на ту, которой жили мы.

Но до этого были «красные дьволята» - Мишка, Дуняша и китаец Ю-ю. Они охотились за Голубой Лисицей – батькой Махно. «А первая пуля ранила меня, а вторая пуля ранила коня…» Или это из другого фильма, про красного командира Александра Пархоменко? Но книга Бляхина была плакатная, не такая… художественная (не умея анализировать тогда, я просто чувствовал, что она написана другим языком, скучным языком; но события захватывали, герои нравились…). Это я позже понял, что Павел Бляхин, красный командир, писал для народа понятным ему языком, «служа его воспитанию», писал по заданной схеме. Отсюда у него «открытая карикатурность отрицательных персонажей и преувеличенная цельность положительных». Но так писали и мой самый любимый писатель детства американец сaptain Томас Майн Рид, и француз Луи Буссенар, сюжет книги последнего «Капитан Сорви-голова» очень уж помог нашему Красному Командиру, который, получается, встал у истоков  романтической линии в литературе соцреализма. В свою очередь, слова эти непонятны многим молодым нынешним. Да и для нас они тоже стали музейными, артефактными. Это как… «водопровод, сработанный еще рабами Рима»,

Нам тогдашним было точно «по барабану»,  на каком историческом фоне происходят  в книжках события: гражданская ли война "наших", пунцово-красных, с "белыми"; война моих батыров с джунгарами, со всякими цевен-раптанами и галдан-церенами («Гонец» А. Алимжанова), сражения делаваров против «проклятых бледнолицых». Главное, чтобы события уводили туда, где "наши" сражались со злыми "ихними" и побеждали.  Так что, «Последний из удэге» того же Фадеева  был ничем не хуже в смысле занимательности, да и художественности, чем, скажем,  «Последний из могикан» Фенимора Купера. Или нет, шаены, гуроны, делавары были раскрашенней и живописней Сарла с его приговоркой "однако".

При этом каждая стоящая, но советская книга, имеющая целью «утвердить» идеологические цели власти, должна была быть экранизирована, выведена на большую белую простыню зала, куда мы ходили почти ежедневно. «Молодая гвардия», кажется, режиссера Герасимова, не впечатляла. Чересчур герои были восторженные, даже по тем временам, чересчур правильные, да и фильм был черно-белый. А души наши рвались к цветному. И тогда появились «красные дьяволята» - «неуловимые мстители» Эдмонда Кеосаяна… По-моему это был настоящий советский вестерн, Это я понял тогда, когда великолепная семерка во главе с Юлом Бриннером на быстроногих мустангах влетели в наши души. Но это было позже. А пока Данила, Ксана, очкастый гимназист Валера и Яшка – Цыган (дети!) охотились за атаманом Бурнашом.  Особенно мне был симпатичен Яшка – Цыган, с серьгой в ушах, хрипло напевающий под гитару: Знал я и Бога, и черта / Был я и чертом, и Богом. /Спрячь за высоким забором девчонку - /Выкраду вместе с забором…

Ловлю себя на мысли: как все это странно сегодня немного - вспоминать  Бляхина и Фадеева. «Вспомни еще Семена Бабаевского», - улыбаясь, скажу себе. Но не вспомню, потому что не читал. Предполагаю, Бабаевский был эталоном идеологического дурновкусия и совсем уж плохой литературы. В фильме забавного Сатыбалды Нарымбетова «Жизнеописание юного аккордеониста» есть эпизод, когда персонаж в кепке, из-под которого торчит взлохмаченный чуб, в широченных штанах, в пиджачке с отложенным воротником рубашки, «клеясь» к библиотекарше, небрежно спрашивает у нее книгу Бабаебского…

Накануне 9 мая решил посмотреть какой-нибудь военный фильм, вспомнить ощущения детства. И наткнулся в инете на российский сериал о «Молодой гвардии». И захотелось встречи с другом детства – Сережкой Тюлениным... И начал я лицезреть – зреть лица, знакомые с детства.

В аннотации было заявлено, что создатели сериала решились отречься от Фадеева, но от него в этой истории совсем деться будет нельзя – это я понял сразу, хотя в начале телеистории им это отчасти удалось. Главным в повествовании оказался Виктор Третьякевич. У Фадеева, я подозреваю, прототипом его был предатель и трус Стахович. А Третьякевич в исполнении Никиты Тезина очень уж похож был местами на Павку Корчагина, еще одного артефакта той эпохи. Я ждал, когда за кадром зазвучит: «Я все смогу, я клятву не нарушу, своим дыханием землю обогрею…» Пусть так, такие герои были, Слава Богу. Вообще, стоило снять этот фильм, чтобы реабилитировать Виктора Третьякевича, героя настоящего, не плакатного, не придуманного. Одно из тех вещей, которое я не могу понять из истории этой Великой Страшной Войны – несправедливость по отношению к настоящим героям, к тем, кто совершили подвиги во имя Родины, отдали жизни, а Родина их (нет, не Она, а кто ее представляют во власти) оболгала, в лучшем случае, не вспомнила, забыла. Я знаю про своего земляка Сабалака Оразалинова, мальчика из детдома, который закрыл своей грудью плюющий пулями ДЗОТ, чудом остался жив (казахский Матросов!), а про него не вспомнили даже к 70-летию Победы, хотя какое-время назад много писали в республиканской печати. Или Рахымжана Кошкарбаева, который первым водрузил флаг над Рейхстагом. Все про него знают, но в официальной истории войны другие имена. И почему-то эти несправедливости   касаются «инородцев», нерусских. Между тем казахи говорят: «Oli razy bolmai, tiri baiymaidy»; смысловой перевод примерно такой: «Пока мертвые не упокоенные (памятью), живым не знать покоя». Или «Пока живущие молчат, тогда погибшие кричат…».

Сабалак Оразалинов

Виктор Третьякевич

Фильм стоило снять, чтобы оправдать оболганного героя. Это немало. Но с первой минуты просмотра фильма я стал ждать появления Сергея Тюленина.  В книге он, «этакий кремешок», появляется «бесшумной, быстрой кошачьей походкой», имея в карманах «гранаты-лимонки и два пистолета «браунинга» с патронами к ним». Появившись, побросав одежду куда попало, он лежит на кровати поверх одеяла, «возбужденно глядя во тьму своими острыми глазами», жует при этом чудесную пшеничную горбушку, которую принесла ему теплая со сна мать. Не знаю чем, но Сергей Тюленин из романа Фадеева «зацепил» меня так, что я всю жизнь помнил о нем. Он был из многодетной семьи, как и я, хотя я был ухоженный и прилизанный, в отличие от него. Он  не моется неделями, у него грязные ногти на руках, на ногах у него цыпки. Он  похож на моего друга Отто Веера, у которого тоже были цыпки на руках и ногах. Может, не у него, а у его брата Альберта и Эгуша. У Отто, как у Сережки Тюленина, было львиное сердце.  Орлиное сердце. Он тоже был как сорная трава в степи, хотя у него была семья, и он также был «закален на всех солнцах и ветрах, и дождях и морозах, и кожа у него на ступнях залубенела, как у верблюда, и какие бы увечья и ранения ни наносила ему жизнь, все на нем зарастало вмиг, как у сказочного богатыря…». Отто тоже был безумно храбр и силен, как Железный Самсон. У него были вьющиеся волосы льна, добрые улыбчивые глаза и нос, как у римского гладиатора. Его убили, когда ему только исполнилось двадцать лет, какие-то отморозки, хуже фашистов, в семипалатинской Нахаловке. Убили и засунули в электрощитовую, наверное, от злобы нечеловеческой, ибо не могли долго одолеть его даже толпой. Он тоже, как и Сережка Тюленин, придерживался: «лучше пропасть, чем ихние сапоги лизать или просто так небо коптить». Их еще объединяла какая-то бесшабашность, дерзость, лихость. Они могли «завидев идущую вдоль берега стайку девчонок, разогнаться с берега, с силой оттолкнуться от обрывистого края, смуглой ласточкой пролететь над водой, нырнуть и в тот момент, когда девчонки, делая вид, что им все равно, с любопытством ожидают, когда ты вынырнешь на поверхность, приспустить под водой трусы и неожиданно всплыть вверх попкой, белой румяной попкой, единственным незагоревшим местом на всем теле». Потом еще повторить, крикнув: «Последний раз, ж…пу на показ». Среди "дружбанов" детства я был во многих случаях заводилой, фантазером, выдумщиком, но их белозубой дерзости мне не хватало. Я это чувствовал, и чувствую теперь.

И когда на экране появился Сергей Тюленин (актер Юрий Борисов, кажется), я вздрогнул. Гибкий, пластичный, какой-то змеино-верткий, с голосом, интонацией, кого-то  до боли напомнившим. И первая его фраза: «Я бы нашел предателя, методом дедукции, как Шерлок Холмс», и все его фразы в фильме до последней, когда он, обнявши Третьякевича, извиняясь, что подозревал его в предательстве, хрипло говорить, дышит ему в ухо: «Друг», потом «…а хорошая она – жизнь», безумно трогали меня, свербили сердце. И когда он, прыгая, разводя руки, резко и безжалостно бьет Виктора за «штаны на лямках»; когда в дурацком прикиде (костюм с галстуком, папаха на голове, красная гвоздика в петлице), но с таким трогательно-нежным лицом, гуляет с Любой Шевцовой, для него «звездой на небе»; когда он, вцепившись, не отрываясь, смотрит так истово на мать, а фашисты оттаскивают его; когда он, хватая узелок, который кинула в него мать, виновато исподлобья улыбается ей… все это не отпускало меня долго после просмотра. Я давно кино так не смотрел, и давно кино так не действовало на меня. Сергей Тюленин и воспоминание о моем друге детства разбудили во мне вот какие мысли:  есть братство по… есть и  по духу, но есть пронзительное чувство сопричастности с теми, кто, казалось бы, чужой крови и культуры, но кто тебе как родной. Всякий знает, что через праотца, через Адама каждый каждому брат, но это родство дальнее, немыслимое, через множество колен.  А тут тебя волнует голос и движения того, кто потом погибает, в том числе и за ради тебя. И он тебе как брат. И он тебе друг.

О чем же еще плакать, если не о растерзанной, потом умерщвленной человеческой плоти. Молодой человеческой плоти, растерзанной, готовой к смерти, но уже ничего не чувствующей: дух их воспарил беспредельно высоко, как только может парить великий жертвенный дух человека…

P.S. Обидно, что все предатели-полицаи в фильме Мыколы да Грицко; говорят они, естественно, на «мове», пьют все время самогон и горилку, закусывая салом; ржут как кони, безумно жестоки. Еще одна попытка оболгать целый народ.

P.S. Главный охотник за «молодогвардейцами» полковник Ринатус - вылитый Ганс Ланда в исполнении Кристофа Вальца из «Бесславных ублюдков» Тарантино, только что не кричит «Шо-шанн-а!»