Мотыльковые рассказы
Ри бежит вниз по улице, за спиной у неё крылья паутинные, пыльцовые, фейские; значит: взаправдашние, значит: ветер опять будет клянчить:
«Дай полетать, дай полетать, я тебе Сияние занавесками сделаю, хочешь — в Африку понесёмся, хочешь — к морю; леденцов тебе подарю, обязательно виноградных и вишнёвых, только дай, дай мне чуточку полетать!»
Ри бежит, а на небо сумерки опускаются; присматривается и понимает: что вы, какие сумерки, это кто-то сок ягодный пролил, а пуху теперь на него липнуть и в облака складываться, и крыльям за них цепляться, не летать больше, потому что темно и немножко жутко.
Ри бежит и на ходу прячет крылья в рюкзак, помнит: долго с ними за спиной нельзя ходить, можно простудиться, и потом никакие солнца не помогут, будь их хоть двести тысяч (все солнца ведут в Африку, а Африка так далеко, что мама, наверное, будет очень волноваться, а папа опять станет смотреть в свой телескоп и увидит какую-нибудь звезду, подумает, мол, я такой был, дочка такая растёт. Подумает — и расстроится).
Ри бежит, бежит, а в рюкзаке крылья бьются вторым — и самым важным! — сердцем, и становится незачем дышать; пахнет имбирным лимонадом, бузинным мёдом.
Ри не бежит больше, стоит тихонько, а мимо мчатся мальчишки на велосипедах — быстрее ланей, звонче смеха на Рождество, пестрее ниток в прапрабабушкиной корзине; у мальчишек тоже есть крылья, разные, как картинки в книжках.
Ри берёт ветер за руку, поправляет на нём шарф красный, смотрит, отрастил ли свои крылышки, тонкие, как звёзды в августе, и отпускает его в Африку; он смеётся, самый счастливый в мире ветер.
«Не забудь вернуться к ужину», — кричит Ри.
https://vk.com/sewerewes
Правильно. Правильно, такие рассказы могут рождаться только у юных, 16-летних (летних - какое чудесное слово!). Лёгкие, нежные сказки, словно взмахи крыльев мотылька. Грустно, что таких лёгких слов уже не осталось у меня. Грустно, что мысли все тяжеловесны как речные камни, в каждой фразе спрятан подтекст, напускная выращенная мораль скрывается в каждом предложении, как яд в шоколадной конфете... Даже сказки мои теперь всё чаще с плохим концом. Нет времени трепаться впустую: информация, повод, смысл - и вот ты уже не помнишь, зачем писать так легко.
Конечно, рассказы 16-летних (все же изумительное слово), о которых я говорю, тоже наделены глубоким смыслом, но как же он восхитительно наивен! Как по детски чисты мысли о старости у тех, кто умеет удивительно точно предсказывать на 5-7 лет вперед, но совершенно не представляет, что будет с ними завтра. Нет ничего более прекрасного чем они.
Нет, у меня, конечно, тоже ещё есть за что зацепиться: ещё хватает света в глазах и изливающейся нежности, и дружба ещё сверкающе искренна, и смеяться мы еще умеем горячо и взахлеб, но уже только вместе. Еще хватает свободы на мелкие глупости, еще не пришла мучительная тоска по ушедшему, и, что еще хуже, уходящему времени, ещё радуют птицы и деревья, но всё же, всё же...
Но, слава богу, стал мой взор
и проницательней, и строже,
и каждый вздох и каждый взлет
обходится мне все дороже...
Б. Ахмадулина
Я знаю за что плачу этой лёгкостью и признаю правомерность этой цены. Вот только... что я буду делать, когда меня придавит окончательно? Есть ли во мне, во всех нас, запас на этот день? Маленькая коробочка с мотыльками, которые вытащат нас из под этой тяжести хотя бы на миг, чтобы в последний раз махнуть рукой уходящим куда-то на северо-юг 16-летним нам...