Местность Черапунджи
- Начался сезон дождей, - говорил мне только седеющий дед.
- А что такое сезон дождей? - спрашивал я его ребенком, запрыгивая к нему на коленки.
- Это когда идут затяжные дожди.
- Затяжные? - глядел я на него удивленно
- Затяжные, - отвечал дед. - Они будут идти неделями.
- Откуда пришли эти облака?
- Они бредут с самого Тибета, с местности Черапунджи.
- Чипапунджи?
- Черапунджи, дурачок, - поправлял он меня. - Это, где монах горел в шестьдесят третьем.
- Горел монах?
- Да, горел, и это - история, малыш.
- Хватит ребенку пудрить мозги, - на самом интересном месте прерывала наш разговор бабушка. Дед обиженно замолкал, ворчал и шел курить папиросу, набитую махоркой.
Я мог бесконечно долго задавать вопросы и верил всему, что говорил дед. Прошло столько лет, а эти воспоминания о Черапунджи, Спящем батыре и Степном духе каждый раз бумерангом возвращаются ко мне, далеким мерцающим лучом из детства, электрическими скачками предвкушения радости, завернутые в запах табака. Дед был великим мечтателем, он всякий раз объяснял то или иное явление в моей жизни несуществующими, приукрашенными фактами. Он оставался лжецом и выдумщиком до самой смерти бабушки. Бабушка часто попрекала его за эти выдумки, он обижался на неё, наигранно ворчал, но в глубине души знал, что всё это от большой любви и продолжал сочинять небылицы. После её смерти дед перестал придумывать истории, а я скучал по ним, ведь в итоге, ни одна его ложь не ранила меня.
Шесть часов утра. Плотный навес из набухших облаков угрюмо нависал над городом, дед гремел посудой на кухне, засвистел чайник, местность Черапунджи, запутавшись в Тянь-Шаньских хребтах, выбралась в октябрьское утро Алматы дождем. С довольной ухмылкой рядом спала Жанат. Большая бездельница. Она часто своей болтовней напоминает мне деда. В ней теплится знакомое мне с детства первобытное суеверие, тихие отголоски народных напевов и она всё это так искусно переплетает с нашим бытом, вырисовывая невиданные мной, новые узоры мифов. Я почти каждый день от неё слышу: «В огонь не плюйся, не гневай хозяина огня, машина не заведется. У порога не стой, на работе задержат. Лицо руками не закрывай, будет бессонница,» - и так до бесконечности - кладезь древних и забытых народных привычек.
Дед угрюмо молчал, потягивая из кружки крепкий кофе, и курил. Он мне напомнил полковника Аурелиано Буэндиа: на протяжении всего романа Маркеса, членам семьи Буэндиа судьбой назначено страдать от одиночества. Хоть дед был по фамилии и Дарибаев, но в нем жил истинный Буэндиа. После смерти бабушки их домик в поселке Акжар мгновенно осиротел. Я долго уговаривал деда на переезд, он сопротивлялся, а переехав в нашу городскую квартиру, стал ещё ворчливее.
- Почему ты всё время ворчишь? - обиженно спрашивал я.
- Я как будто взаперти, - кряхтел он, - Эти этажные дома - настоящее проклятие. Я люблю простор, прогулки, горы, а ваши норы не для меня.
Аурелиано Буэндиа Дарибаев был пойман на кухне с поличным.
- Блин, дед, ты чего, мы ведь договаривались? - с укором посмотрел я на него.
- Холодно на балконе, - буркнул дед, затушил сигарету, давясь сухим кашлем.
Последние две недели дед ходил мрачным, потускневшим, чем обычно. Казалось, он увязал в глубокой трясине, а тут ещё я со своей счастливой женой и всякими городскими запретами.
Чуть смягчившись:
- А помнишь, ты рассказывал мне про сезон дождей в Алматы, про местность Черапунджи, - попытался я ласково увлечь его воспоминанием из детства и сел напротив него с кружкой кофе.
Он что-то пробубнил себе под нос, вышел из кухни и начал одеваться.
- Ты куда это? - спохватился я.
- Курить, - харкнул он. - Прогуляюсь.
Дед накинул на себя куртку из синтепона и вышел из дома. Я долго смотрел на опустевшее место, спустя пару минут, убрав со стола пепельницу, туда уселась Жанат. Моя жена была до безумия смешная. Опухшее после сна лицо, взбитые в кучу волосы, она молча сидела и как теленок лакала молоко с чаем.
- Дед снова курил на кухне?
- Аха, - отозвался я.
Это были первые годы нашего брака, сладкий отрезок времени, когда ещё невозможно насладиться друг другом.
- Пусть курит.
- Думаешь? - удивился я.
Она налила себе ещё молока в чай:
- Я не против.
С этой мыслью я допил кофе и отправился на службу. Очередная ласковая мудрость моей жены: Пусть курит. «И в самом деле, чего тут такого?», - подумал я про себя. Весь день моросил мелкий дождь. Работы почти не было, я задумчиво глядел в окно, вспоминал о Черапунджи, о монахе, который горел в шестьдесят третьем, и скользкая тревожная мысль закралась в мою голову. «Ни за что», - повторял я про себя.
Вернулся домой, жена беззаботно готовила ужин, что-то напевая себе под нос. Дом был объят уютом, ужинали вдвоем, я нервно поглядывал на часы.
- Дорогой, он ведь постоянно так делает, - утешала меня Жанат.
- Знаю я, знаю. Я каждый раз говорю ему: держи при себе этот чёртов мобильник, а он ворчит на меня: «Не понимаю я эти ваши телефоны», да что там понимать? Ну что там понимать? Идет звонок, нажимаешь на зеленую кнопку, всё!
- Видел бы ты своё лицо, - смеясь надо мной, говорила Жанат, - Один в один как у деда, когда он недовольный.
После ужина я начал его ждать. Не стерпев, решил поискать, обошел пару кварталов, прошел все магазины, расспрашивал - тишина. Вернулся домой, Жанат уже спала.
Глубокая ночь. Проезжаю мимо Площади республики. Шерстью глазами, улица Сатпаева перекрыта толпой зевак с проспекта Желтоксан. Сердце ёкнуло, я выбегаю из машины бегу к толпе и не верю своим глазам. Человек объят пламенем. Никто ничего не делает, застыв, все наблюдают за тем, как чернеет и обугливается человек. Хотелось кричать от ужаса, но крик застрял в глубине глотки, в воздухе присутствовал запах горящей человеческой плоти. На грудь упал пресс, стало так тяжел; даже вся сумма боли на протяжении моей жизни казалась пустяком в сравнение с этим одним октябрьским днем. «Проклятый монах» - пронеслось в голове.
Я в ужасе проснулся. Всего лишь сон, выдохнул я. Жанат спала крепким сном беспечного ребенка. Я почувствовал запах гари. Выбежав в прихожую, увидел горящий свет на кухне. Дед молча курил свою махорку. Увидев моё растерянное лицо он заговорил:
- Вот не начинай, твоя жена сама разрешила курить на кухне.