Его пожары

В его пожарах я любил даже дым, а он ушел от нас, оставив после себя только пустоши и пепелище. Его не стало, и в каждом из нас тихонько застучал бесконечно долгий дождь. Дожди нашего детства, тяжелые, промозглые дожди, дожди весны и лета, дожди, которые носили к нам соседи, ночные и утренние дожди, их было много, что и не сосчитать. И сколько бы дождь не поил обгоревшую землю, на ней больше никогда ничего не произросло бы. Этот дождь медленно вымачивал наши внутренности, он лил без конца, память сморщилась от сырости и, казалось, наши души никогда не загорятся, а перед глазами всё время возникали его пылающие, как угли глаза и внутри снова разгорался пожар, где даже дым был родной.

На стене висела его фотография.

- Где ты ходишь? Все уже за стол сели, иди мыть руки, - послышался голос жены.

Родители отмечали третий день рождения своего первого внука. За столом шел оживленный разговор, в большом родительском доме собрались все наши родственники, они поздравляли моих родителей, потом нас с женой, а отец, расплывшись в улыбке, держал на руках первенца, которого назвал Амир. При всех гостях отец заплёл ему традиционную косичку, вплетая в волосы цветные ленты от сглаза. Под столом путались дети, весь дом был погружен в приятную суету, кипела жизнь, и только на той фотографии она застыла навсегда.

Закончив обедать, женщины принялись убирать посуду со стола и суетились с чаем. Во дворе уже готовился самовар, тем временем мужчины ушли кто в карты, кто курить. Я вышел на крыльцо, подбежала собака, обнюхала меня, тяжело вздохнув, упала у моих ног. Она долго смотрела на меня не отводя взгляда, казалось, и собака печалится по своему хозяину, по моему брату. Интересно, какие у него идут дожди? «Собачие дожди?», - усмехнулся я надо собой, сел возле него, почесал ему живот и вспомнил, как тринадцать или двенадцать лет назад мы с братом поехали к бабушке и отняли этого щенка от груди матери. Отец сразу же посадил его на цепь. Щенок выглядел смешно, такой крохотный, беззащитный и на огромной цепи. Всю ночь он лаял, жалобно скулил, пожалев его, мы втайне от родителей забрались к нему в будку и так проспали с ним до самого утра.

Мой брат много курил. Я подражал ему и втайне курил его сигареты, а он отцовские. Вспомнив, прошел в гараж, там на стеллажах у меня был тайник, где я хранил свою старую пачку сигарет. Пожелтевшая старая смятая пачка Соверена так и лежала, помню, внутри оставалось шесть сигарет. Открыв пачку я увидел только три. Достал одну, закурил. Кажется, и отец покуривает из этой пачки. Даже сейчас, я не перестаю ему подражать, и сигарету держу точь в точь как он, и, наверное, хмурюсь, когда затягиваюсь. Брату нравилась, как эта чёрная сажа мажется по его легким, она и убила его, рак легких. В тот день я зарекся бросить курить, но курил.

Поднялся на второй этаж, снял фотографию со стены и вытащил её из рамки. Кончиком пальца коснулся его лица, внутри что-то дрогнуло. Эта фотография хранила его душу, шарм, улыбку. Кажется, эта фотография, всё это время ждала моего прикосновения, ждала и хранила тот самый небольшой кусочек света моего брата. Теперь он всегда будет со мной.

Прошел в его комнату, там всё так же висел шарф нашей красно-белой команды, на игры которой часто водил нас отец. Его стол, грамоты, вещи.

- Тебе тоже нравится эта фотография, - тихо сказала мама.

- Да.

- Он рано ушел. Больнее всего вот в такие дни, когда мы все радуемся и я не могу полноценно разделить наше счастье между нами. Какой-то кусочек счастья остается внутри меня, который был предназначен ему. И с каждым счастливым днем, этих кусочков для него становится больше, становится тяжелее всё это нести в себе.

- Так отпусти, Ма.

- Не могу. Ведь, это всё для моего сыночка. В каждой секунде моей жизни я всё равно думаю о нём и несу в себе это счастье для него. Ведь когда-нибудь мы встретимся с ним, и он прибежит ко мне такой маленький, со словами: “Мама, а что ты принесла мне?”, а я с пустыми руками?

Я обнял мать. Хотел что-то сказать ей, но нужные слова застревали в горле.

- От тебя пахнет сигаретами, - с укором сказала мама.

Я всё молчал и глотал слова.

Нас позвала моя жена. Мы с матерью спустились вниз, сели за стол со всеми и принялись пить чай. Всё та же счастливая суета, кипела жизнь, отец играл с внуком и мы с матерью понимающе переглянулись. Она сидела за столом, улыбалась всем, но в ней всё ещё свербила эта тупая боль, подобная вывихнутому плечу. Бесконечная боль длиною в жизнь. Навсегда. Которая преследовала бы её во всех реальностях, во всех временных отрезках и не существует лечения от этого.