Бабочки
Между мной и Набоковым села огромная бабочка-однодневка. Я машинально смахнула ее рукой с экрана, тем самым, оставив на электронных буквах зернистый след серовато-желтой пыльцы. Тускло льющегося с экрана света хватало лишь на освещение половины стола, заваленного рутинной рухлядью, но бабочка вновь села на буквы и стала карабкаться вверх по строчкам. С характерным шумом я оторвала кусок бумаги и придавила насекомое к мягкой холодноватой светящейся поверхности. Хрупкие крылышки беспомощно пульсировали под моими пальцами, но они не отступили и сомкнули лист, погребая в нем уже мертвое существо.
Я продолжила чтение: во второй вкладке, рядом с Набоковым ты. Пишешь о том, как твой мир не пересекается с моим, о том, как я и ты все еще дышим и наши сердца уже даже не звенят по друг другу. Единственное что у меня есть от тебя — твои буквы, единственное, что у меня было от тебя…еще одна отвратительная тварь села на экран, сложив бесцветную юбку крыльев, изучающую незнакомую синеватую гладь. Белая бумага легла на хрупкое тельце, образуя подобие рентгена, я могла теперь разглядеть все нюансы коричневого хребта и прожилок крыльев. Второй бумажный скомканный гробик лег рядом с первым.Мне тошно от твоих букв, мне тошно от своих же букв в ответ, мне тошно от невозможности прикосновений. Мне тошно от призраков прошлого, они не вызывают более боли, лишь мучительную тошноту, что я перманентно ношу в себе, меня захватывают приступы этой невыносимой не_физической тошноты. Воздух тяжелеет и мне становится трудно дышать, образы крутятся в голове помогая, тошнотворному калейдоскопу, расти. Образы: свежесть невского, волнительный аэропорт, медленное такси и тянущаяся издевательская ложь, больничный запах и маленькое беспомощное тело, смутно напоминающее мать, исхудавшее бессилие.
Бесноватое мелькание калейдоскопа прервала еще одна коричневая дура, расправившая приторные крылья и бьющаяся в экран в желании влиться в страницы набоковского романа. На этот раз я схватила ее пальцами, сомкнув беспомощные крылья в гадливом кровожадном чувстве мести. Пытаясь вырваться, бабочка дернула крылом, и я выпустила ее от неожиданности. Безмозглое существо вернулось обратно на экран. Зачем проживать единственный свой день, в тщетной попытке испить электрический свет, что дает только видимость тепла?
Знакомая тошнота вновь подкатила к горлу, закручивая калейдоскоп образов: больничный запах и маленькое беспомощное тело, смутно напоминающее мать, исхудавшее бессилие, жаркое жирное лето, безразличная беспомощность белых халатов, бледное тело в агонии, просящее смерти, опустошающие похороны. Как же мне тошно…невыносимая бабочка, нервно бьющаяся в иллюзорный экран хлипкими коричневыми крыльями — это немедленно нужно остановить, прекратить, немедленно…я выхватываю из хлама длинные ножницы и с криком бью в самый центр, мельтешащего сероватого тельца. В истерике я бью по экрану, который отвечает водянисто-черными кристаллическими разводами, искажающими электронные буквы текста. В одышке я останавливаюсь, глотая слезы. Меня охватывает смех и злоба. Вдруг я понимаю, что бабочек стало больше, они будто размножились, и медленно разлетаются по комнате, занимают стол, ползут по клавиатуре. Ничего не понимая, я изучаю экран в поисках ответа на волшебное размножение, будто они могли вылететь из образовавшейся от ножниц трещины. Инстинктивно я прикасаюсь к губами и понимаю, что они полностью измазаны серовато-желтой пыльцой. Язык и горло дерет от привкуса этой малоприятной смеси. Я не успеваю осознать, возникшую у меня догадку, потому что невыносимо и уже почти физически тошнит и поднимающаяся от живота к горлу боль заставляет меня бежать к открытому окну. Я перегибаюсь через деревянную раму, и меня рвет прямо на листья растущего под окном дерева. Изо рта вырывается черная сухая масса, которая вылетает, шелестя крыльями — это бабочки. От этой мысли мне становится еще более тошно и второй приступ заставляет меня перегнуться еще ниже. Стремительная стая бабочек, вырвавшись на волю, медленно исчезает в ночи, направляясь к фонарю на другой стороне улицы. Обессилев, я вытираю губы, лицо, пачкая руки черной пыльцой, и проваливаюсь в сон.
Утром отражение в зеркале показывает мне совершенно чистый язык, руки и губы.Недоумевая, я подхожу к вчерашнему полю боя: бумажные гробики на месте, экран, разорванный ножницами, как и вчера, пугает черными разводами. Сами ножницы здесь же, между лезвиями прямо по середине картинно застряло два коричнево-сероватых крыла. При свете дня можно разглядеть рисунок из черных пятен и разводов желтоватых прожилок. Я успокаиваюсь и улыбаюсь — тошнота отступила.