4

подростковый возраст, настигнув меня (пощелкивая кнутом самобичеваний и неуверенности), привязал к моему языку слово "смерть". я не могла прекратить говорить о ней, писать о ней, думать о ней. мне снилось, как я умираю, снилось, как умирают другие люди. каждый раз, когда мимо проезжала машина слишком близко, я видела, как она проезжает по мне, ломает меня, высвобождая энергию, искру, вытряхивая "водителя" из этой конструкции тканей.

мне не было страшно, потому что смерть была идеей, а не чем-то осязаемым. пока мы не сталкиваемся со смертью лицом к лицу, мы бессмертны. даже обладая самым живым воображением, сложно представить, что ты больше не существуешь.

я была очень грустным и очень счастливым подростком. может быть, грустнее и счастливее многих. смерть была загадкой, которую мне, как и всем счастливчикам, населяющим эту землю, было суждено рано или поздно, если не разгадать, то разгадать почти.

я помню, как читая Тома Сойера, я наткнулась на тот момент, когда он, обиженный, представлял, как будут жалеть его обидчики, найдя его мертвое холодное тело. иногда я была Томом Сойером, упивавшимся своими обидами с детской непосредственностью, но чаще я была любопытной девочкой, которая чувствовала что-то большее за словом, крутившимся в голове. оно придавало моей жизни оттенок нереальности, книжности. герои моих книг умирали, и я могла тоже умереть. смерть казалась мне местом пересечения реальностей, которые иначе не могли пересечься.