Асхат Бейсекеев

Ради него она начала худеть и впредь,
Она не ела, что любила, и в обеды
Стала хищной птицею смотреть,
Ощущая только вкус победы.
Глаза из чая, превратились в медь,
А скулы, что означали ветер, степь,
Стали остры, забыв, зло слова "худеть",
А любить - значит вместе толстеть,
Толстеть и твердо верить
В чудеса и наготу,
Где мягкость тел и добродетель
В салатных соусов глухую суету,
Объятий нежных, над дымящимся рагу
Вместо сухих и жестких прений.

«Здравствуй, здравствуй, мой уважаемый читатель. Нет, я не говорю, что ты уважаемый именно потому, что ты мой читатель, хотя, стоит отметить, что у тебя просто презамечательнейший вкус», - сказал бы я, будь я самовлюбленным, честолюбивым человеком. И я сказал. Сегодня я поделюсь с вами своими впечатлениями о гениальном для помешанных на фантастике, неплохом для обывателей и посредственном для прозаиков Викторе Пелевине и о двух его книгах цикла «СМОТРИТЕЛЬ». Первое, чем цепляют произведения Пелевина – это названия. Ну вот, например, я бы никогда не прошел мимо книги с названием «Чапаев и Пустота», «Омон Ра», ну и уж точно знакомые всем «Generation „П“» и «S.N.U.F.F.». К большому сожалению, «Смотритель» хватается за взгляд только обложкой, и теперь уже громким именем автора, в чем были огр…

Что-то...
Что-то скомкалось,
И мрачно прячется,
То, что недавно "мамкалось",
И не видело отцов плача,
То, что давно коробило,
Теперь ничтожно,
Уничтожено, все чего не сказано
Час пробил, и теперь снова можно
И теперь, час не мой,
Но каждого,
Кто удачливей, хоть на толику,
Кто не просил счастья,
У сотен святых ликов,
Кликал, окликал, накликивал
Звал и хрип, слеп, нем.
То что не знает вне,
Дрожит и зябится
В душевной темноте,
В углу накопленного зла,
В углу растрескавшихся ваз,
Моя планета баобабами заросла,
Из-за всех вас.

Намедни слышал нежный голос,
В толпе, гонимой как кнутами,
Он был мне круг, и друг, и бонус,
Особой монеткой в фонтане.

Я следовал за ним по ноткам, ища выход,
По так знакомым слуху пунктирам:
Короткий вдох и долгий выдох,
Как "товсь" и "пли" сердечным канонирам.

Я рыскал точно собачонке,
Судорожно в кучу сбив,
Не пару даже, а наверно сотни
Встревоженно непрозвучавших рифм.

Задумчиво: "Любит... Не любит..."
Где-то справа. Ну где же ты?
Не чаша терпенья, а терпенья тюбик
Сжимался, как торговые ряды.

И я бежал, страху не внемля,
(Признаюсь, опасаюсь торгашей)
Однако, продал бы Земли все земли
За первую ту встречу с ней.

Одышка, как разновидность паник;
Паденье рук, как вид тоски
Бывший спасеньем голос уже ранит-
Наверно мы становимся близки...

"Каждой твари по паре",-
Кричал Ной,
303 семьи на палубе,
Один я - 607-ой.

(Баллада о 26. Есенин.)

Прошу, не внемли их словам, пора ли
Сказать, как я презираю их, за то,
Как они тебя грязью поливали,
Затем грели руки под твоим пальто.
Они не знали, эти твари, не понимали,
Их пасти оголяли лживые гортани,
Их языки как змеи слух кусали -
Герои полуискренних баталий.
Я был в плену никчемных связей,
Я слышал сотни клятв пустых,
Они бы разрешили каждую из эвтаназий,
Грянула война, и опустели их посты.
Знаю, они ближе и роднее:
Мне не удалось попасть в Лигу мечты,
Я пробовал разбиться, и тем больнее, где бы
Я ни был, где бы ни была Ты.
Я всей душой люблю Тебя, и ладно,
Взращенная городом серой прохлады,
Не внемли Им, как я не внемлю слову "поздно",
Мне всегда было плевать на этот ядовитый воздух.

Третьих шансов мастер,
Художник серых красок,
Размазывающий ластик,
Масса
Для изготовленья масок.

Голова годная только для каски,
Вино жрущая как баски,
Щетина, как щит от лишней ласки,
Глазки
Вернее, чем у знаменитой хаски.

Не мы немые,
Просто все канитель
У тебя взгляды иные
И на стихи иммунитет.

И, знаешь, даже не было "нас"
Чтоб скучать по "нам"
Своих нежностей запас
Разделишь с "этим ублюдком"
пополам.

Который будет там,
Который явит с тобой частность.
С которым обойдет Тебя опасность,
Как тьма обходит Ра.

Ему понадобится год, а мне рассвет,
Чтоб изучить разрезы твоих глаз,
И полтора, чтоб вывести их точный цвет
А я не опишу вам их, даже сейчас...