Взаперти навечно
Как бы вы описали вечность?
Ведь наша фантазия ограничена, и мы не способны представить нечто такое грандиозное. Хотя можно попробовать.
Как вам, три миллиона ударов? А может шесть? На самом деле, она перестала считать удары после пяти миллионов. Желтый теннисный мяч отскакивает от гладкого белого пола, ударяется о белоснежную стену и возвращается в руки девушки, что уставилась в пустоту перед собой остекленевшим взглядом, сидя на светлом диване. Эта комната - ее тюрьма. Она совсем не помнит, как здесь очутилась. В ее памяти есть только эта комната, которая будто светится изнутри, ведь в единственном окне всегда темно. Тьма, в которой нельзя разглядеть ни звезд, ни силуэтов, лишь бескрайняя темнота. Но что-то за этими стенами точно есть. Оно царапает по стеклу, Шагает над потоком, будто шуршит в самих стенах. Сначала это пугало, она боялась, что это сможет проползти в щель под дверью, или прогрызёт стену, но вскоре затворница убедилась, что щелей здесь нет, а стены, дверь и даже окно крепче стали. Сколько раз она пыталась разнести это окно и выйти наружу.
Если вы не бывали в одиночной камере или в карцере психиатрической лечебницы, вы с трудом сможете понять, что она пережила там, в своей белоснежной клетке.
Заключенная уже точно знала, что в длину комната составляет 15 простых карандашей, 12 видеокассет, ну или 105 ластиков; а в ширину она длится на 12 простых тетрадей или 17 томиков «Джейн Эйр».
Кроме дивана, на котором затворница проводила почти все свое время здесь был письменный стол с кучей пустых тетрадей, шкаф с кассетами и книгами, а также старый японский телевизор с видеомагнитофоном, произведенным каким-то еще советским кооперативом. Среди книг только то, что она обожала. Кто-то собрал вместе ее любимые произведения. Но она уже перечитала их не одну сотню раз. В коробке с кассетами, чьим просмотрам позавидует любой топовый ролик в интернете, нет ни одной подписанной, но на всех записи каких-то памятных событий из ее жизни. Самых радостных и счастливых. Вот ей купили собаку, вот она с друзьями отдыхает в летнем лагере, вот выпускной и всё. Дальше выпускного ничего нет. Она точно помнит, что многие записи были сделаны на телефон, но кто-то старательно переписал все на видеокассеты. Даже забавно, к чему столько усилий ради нее.
Хотя может она и стоит усилий, но ей не дано вспомнить толком, кто же она и как ее зовут. Воспоминания, что для нее собрали здесь - счастливые осколки ее жизни - рождают в ней лишь эмоции, но не память. Она не может вспомнить, кто эти люди на фотокарточках, вспоминаются лишь улыбки, тепло и радость. От того накатывает жуткое чувство одиночества, оторванности, покинутости и почему-то сожаления, очень острого и колющего сожаления. Ведь жизнь там, за этими стенами, продолжается, а она отчего-то здесь. Взаперти.
Вдруг, когда число ударов мячика при самом примерном подсчете подходило к седьмому миллиону, в окне появился свет. С непривычки глаза не могли сначала ничего рассмотреть в ярком свете. Но когда они приноровились, то затворница увидела двух огромных мужчин заглядывающих внутрь. Один был в белом халате, лысый, с толстыми очками в черной роговой оправе; он светил огромным фонарем в окно, а второй в строгом сером костюме, очень грустный, с поседевшими висками.
- Господин Форфейт, как видите, никаких изменений в ее состоянии не наблюдается уже 6 месяцев. Мой вам совет, не мучите ни себя, ни ее. Подпишите уже разрешение на отключение аппарата.
- Да уж. Она ненавидела меня всю свою короткую жизнь. Я так надеялся, что она выкарабкается. Сколько раз она пыталась. И ведь просто внимание привлечь хотела. Но в этот раз переборщила. Да, дочка, твой финальный укол гениален – я сам должен закончить за тобой, подписать окончательный приговор. Гениально.
Тут он замолчал. Задумался, уставившись в пол. Посмотрел на доктора и, молча, кивнул. Больше света затворница не видела.
Никогда.
А как бы вы описали вечность?