Возвращение

Когда меня выпустили из психиатрической лечебницы, мне было уже тридцать девять лет.

Мой старый приятель Эдик принес мне два блока «Житанов» и я тут же принялся курить одну сигарету за другой на своем любимом балконе, закрепив свой тупой взгляд на короне гостиницы «Казахстан».

В былые времена, на последнем этаже, помню, там размещался ресторан с видом на город, где я со своими дружками из почтовой службы проводил отнюдь не скучные вечера. Вечеров этих было не много, но еще их было меньше, когда к нам присоединялась моя сестра, курившая одну сигарету за другой весь вечер напролет. Время от времени, признаюсь, меня посещала уверенность, что это-то из-за нее над городом висит не вытравливаемый никаким ветерком чертов смог.

Какой год к ряду она писала этот свой странный роман с названием «Нардэн» в те дни, сейчас я уже не вспомню, но друзей моих очень веселило, как она могла абзацами, а то и страницами цитировать саму же себя, придя в приподнятое состояние духа после второго или третьего стаканчика.

Случалось так, что внезапно, словно потеряв нить повествования, ее глаза наливались какой-то необъяснимой грустью, ее брови изгибались в уголок, и вообще – выражение ее лица начинало пугать и притягивать одновременно: в нем проклевывал скорлупу маски ежедневной пошлости клюв жадного стремления к свету. Пробивающийся к свету мягкий клювик, не успевший затвердеть как следует. Она умерла от последствий глаукомы в тридцать два года, прежде нахлебавшись рукоприкладствами своего «любимого», медленно и незаметно для себя спивавшегося вечного холостяка, преподавателя истории.

Спустя неделю или две после моего возвращения домой, в прекрасный солнечный полдень я сидел на кухне, попивая чай с медом и потягивая один «Житан» за другим. Еще утром я нашел в одном из шкафов, набитым книгами, сборник шахматных партий, достал из комода великолепную доску из чёрт-те какого диковинного дерева, а фигурки были такой тонкой работы, что, признаюсь, с ними я долго здоровался, выслушивая их жалобы по поводу того, что они не видели божьего света много лет подряд. Окно было открыто, но я был настолько увлечен игрой с самим собой (или с самими собой?), что меня даже не раздражали удары молотков, чинивших крышу соседнего здания. Лишь какой-то далекий женский плач начинал вытягивать меня из игры, словно вытягивают нить из вязанного свитера.

- «Это она», - подумал я, продолжая степенно передвигать фигурки. Но плач усиливался, и я вздрогнул, встрепенувшись как петух: мне показалось как на моей голове будто затвердел и встает до этого вялый гребешок.

- «Это она, петух ты недорезанный! Беги! Целуй ее слезы, недотёпа!».

Натянув на себя шорты и рубашку, запрыгнув в кроссовки, я даже не удосужился надеть очки. Я знал – она в парке, что возле дома, - плачет на одной из шести скамеек. Я найду ее и без очков.

Выбежав из подъезда и сделав крюк вокруг дома, я увидел наш пустой парк, залитый солнцем, а под одной из елей на зеленой скамейке сидел и всхлипывал ее образ. В глазах моих все было мутно, а в ноги мои разлилась неимоверная тяжесть от волнения. Такую тяжесть в ногах я припоминаю лишь от башни пива, выпитого мной по случаю окончания курса антибиотиков, длившегося два месяца, а мочился я в кустах после нее, как мне тогда показалось, не меньше, испугавшись неожиданного вопроса патрульного из-за спины: «Ну, что, уважаемый, как моча упала?».

Подойдя к ней почти в плотную, я понял – это не она. На скамейке сидела девушка лет двадцати пяти, вся в слезах, и разговаривала, видимо, со своей подружкой по телефону. В тот момент на меня накатило часто посещавшее меня и прежде в психиатрической клинике странное чувство: внутри вздыбилась горькая обида на Бога, на Вселенную, на черствых родителей, на себя – слабого, променявшего сестру на мои грёзы, уделявшему им слишком много времени и сил, вместо того, чтобы спасти ее, спасти ее роман. Спасти нас.

Остановившись на секунду, я посмотрел в глаза этой девушки, но они ничего не сказали мне. И тут я лишь с дурацким упреком швырнул в нее свое, наверное, самое неприкрытое за всю свою жизнь утверждение:

- Это ДОЛЖНА была быть ты!

Плакса, слегка оторопев, сказала в трубку своей собеседнице:

- Подожди-ка секундочку…

Развернувшись и уходя в обратном направлении, я услышал обрывок ее разговора. Вроде бы, новоиспеченный молодой человек этой ночью где-то напился и за целый день так и не позвонил ей.

Вернувшись домой, я надел ее халат - наверное, все, что осталось от нее в доме, прошел на кухню и продолжил игру с самим собой.