Узелок. Глава 7
Мясо
Теперь Тоня приходила домой на полчаса позже, хотя новый её дом находился ближе к месту работы. Надежда Тимофеевна сначала думала, что Тоню задерживают на работе. Но когда она случайно увидела, что возвращается Тоня с другой стороны, она поняла, что новый член их семьи после работы куда-то ходит, и фантазия её вновь разыгралась не на шутку.
«А вдруг она нам солгала, чтобы внедриться в нашу семью, а на самом деле — брату-полицаю всё передаёт? Вдруг она с бандитами какими-нибудь знается? Вдруг…» Додумать, что ещё может быть «вдруг», Надежда Тимофеевна не успела, потому что раздался стук в дверь.
— Ты почему возвращаешься с другой стороны? —заметно волнуясь, спросила Надежда Тимофеевна. — С кем-то встречаешься?
Тоня поняла её по-своему.
— Нет, встречаться мне не с кем. Был такой Лёня, в кафе нашем охранником работал, но его дебошир убил. — Тоня резко махнула головой и толстая светлая коса перелетела ей на грудь. — Я там кошек кормлю, у помойки. Есть там одна такая, Ремуля, бывшая соседская, стерилизованная.
— Стерилизованная —и на помойке? — с недоверием сказала Надежда Тимофеевна, лихорадочно думая, как избавиться от этой обманщицы.
— У неё хозяйка умерла, а наследникам она не нужна.
— Где эта помойка?
— Напротив 26 дома, по Тулегенова.
«Зайду завтра туда, буду там её ждать. Если окажется, что она врёт, и нет там никакой кошки — я её обязательно выставлю!»
У Надежды Тимофеевны не было никаких сомнений, что Тоня обманывает её. «Правдоподобнее придумать ничего не могла — мать умерла, а дети её кошку выбросили! Дети обычно больше любят животных, чем их родители. Для старшего поколения животные — это имущество, собственность, для нового — члены семьи».
Ни Вале, ни Николаю Владленовичу Надежда Тимофеевна ничего не сказала о своих подозрениях. Вела себя, как обычно, если не считать, что с кошкой была добрее, чем всегда.
Как только Тоня ушла на работу, Надежда Тимофеевна вышла во двор и позвонила директору «Ирли». Узнав, когда кончается первая смена, она припомнила, когда Тоня возвращалась домой. Ну да, через пятьдесят минут.
К задуманному времени Надежда Тимофеевна вышла из дома, сказав Вале, что идёт в магазин. «Сначала надо будет закупиться, потом там на лавочку сесть. Это будет выглядеть более естественно — шла из магазина, устала, присела отдохнуть».
Единственное облако на небе, белое, но плотное, кучевое, закрыло солнце. Ветра не было, и даже порывы не налетали внезапно. Деревьев в этом дворе было всего три, на месте остальных красовались пеньки — и старые, и свежие. На некоторые из пеньков были положены доски, гладко выструганные и покрашенные. В одних палисадниках сверкала наготой вытоптанная земля, в других — на маленьких клумбочках, сделанных из старых, негодных шин, росли эхинацеи, подсолнухи, мальвы.
«Надо будет у себя во дворе сегодня цветы полить», — подумала Надежда Тимофеевна, присматриваясь, на какую из скамеек можно сесть, чтобы вернее увидеть Тоню. Хоть и была она уверена, что тут Тоню не увидит. «А завтра подстерегу у кафе, пойду за ней и прослежу, куда она на самом деле ходит».
Просидев минут двадцать и ничего не увидев, Надежда Тимофеевна хотела уже было встать и идти домой. И радостно, и печально было у неё на душе. Радостно — оттого, что оказалось, что тогда, споря с Валей о Тоне, она была права. А печально — оттого, что человеческая подлость всегда её печалила.
Но вот она увидела, как между контейнерами мелькает тёмно-розовое, с белыми и салатными пятнами платье её постоялицы, и у неё камень с сердца свалился. Она неспешно поднялась и подошла к помойке. Тоня деловито раскладывала куски мяса, отгоняя нахалов от чёрно-белой желтоглазой кошки.
— Так это и есть Ремуля? — спросила Надежда Тимофеевна, показывая на кошку.
— Да, это она, — ответила Тоня, выкладывая из мешочка последнее — кусочки прожаренной курицы и раскладывая их перед двумя подросшими котятами. — Жалко так, постарела, ослабла, другие у неё отбирают, а она не сопротивляется.
— Это не потому, что ослабла. У них тоже есть своя этика — старшие уступают младшим.
— Вот как? — Тоня удивлённо вскинула полукруглые густые брови.
— Да. У нас столько котов и кошек было, и два-три сразу, и никогда такого не было, чтобы старший младшему не уступил. Каким бы он ни был — сильным, слабым… А эту я возьму, — она подняла облизывающуюся Ремулю. — Понравилась она мне.
Тоня уже было подумала, что Надежда Тимофеевна пришла сюда специально, чтобы взять кошку. Но, увидев полную сумку, решила, что они просто случайно встретились.
Внизу было так же безветренно, тихо, спокойно, так же неподвижно стояли деревья. Но наверху ветер разбил облако, закрывавшее солнце, на куски и раскидал их. Солнце ярко засветило, резче обозначились тени.
— Водка понадобилась, чтобы колени натирать, — стала Надежда Тимофеевна излагать легенду, хоть и не было в этом необходимости. — Пошла в магазин, какой подальше, чтобы на кого из знакомых не наткнуться. Ну и набрала продуктов, не удержалась. По пути домой отдохнуть присела, а тут, вижу, ты.
— У вас колени болят?
— Да, артрит. Раньше спиртом натирала, а теперь — спирт можно купить только по рецепту.
— Что за глупость? Зачем?
— Глупость, конечно. Говорят, что это чтобы алкоголики его не покупали, но… кому придёт в голову покупать и бодяжить спирт, если есть в продаже готовая водка?
Так разговаривая, они дошли до дома. Николай Владленович уже ушёл на работу, Валя ещё не пришла с партийного мероприятия.
Кошки, увидев друг друга, разбежались, расфуфыривая хвосты. Ремуля тут же забралась под кровать. Лася сиганула на холодильник.
— Как она отреагирует на чужую? — спросила Тоня, доставая из сумочки мясо для Ласи.
— Да она жила уже с другими, — успокаивающим тоном ответила Надежда Тимофеевна. —Для неё это дело привычное, она очень уживчивая кошка.
Надежда Тимофеевна стала разгружать сумку. Чего там только не было! Консервы, картошка, морковь, редька, яблоки… Бутылку она унесла в спальню.
«Что-то она много мяса с работы носит, — подумала Надежда Тимофеевна, и неприятный холодок кольнул в сердце. — Не ворует ли?»
С воровкой ей жить очень не хотелось. Даже с такой, которая носит ворованное в дом. Тут играло роль не только воспитание. Отца её в начале восьмидесятых убили заводские воры за сотрудничество с ОБХСС. Хотели они расправиться и с его семьёй, но мать увезла её из города. А когда (уже в этой жизни!) Надежда Тимофеевна увидела по телевизору одного из тех воров, ставшего преуспевающим коммерсантом — стала резко ненавидеть капитализм.
— Начать издалека или прямо спросить? — подумала Надежда Тимофеевна. — Начну издалека – вот, есть такие рабочие, что считают, что воровать у хозяина — это хорошо. Или лучше про отца рассказать?»
Но, когда Надежда Тимофеевна пришла на кухню, увидела, как Тоня там хозяйничает, с выражением лица «Так и должно быть», не выдержала и сказала:
— Ты всегда так много мяса приносишь?
— Не всегда, но часто. Ресторан-то мясной, там все блюда — с мясом. А клиенты многие считают за правило хорошего тона что-нибудь на тарелке оставить. А мне всегда так жалко выбрасывать, хорошие же продукты. Я как вспомню, как мы голодали в две тысячи восьмом, когда мама работу потеряла. Ну вот и стала я тайком брать недоеденные куски.
— Всё понятно, — облегчённо вздохнула Надежда Тимофеевна. — От женщин такая дурная мода и пошла, между прочим. А почему «тайком»?
— Если клиенты это увидят — репутация ресторана упадёт.
Тоня не стала рассказывать, как директор вызвал её в свой кабинет и отругал — за то, что она прячет подлежащие утилизации куски. Как она попыталась оправдаться, что это для кошек, а директор ответил — чётко, резко, властно «Меня не интересует, для чего вы берёте недоеденное клиентами. Если это хоть раз повторится — можете считать себя уволенной».
А Надежда Тимофеевна тем временем подумала, как же оно мерзко и гадко – воровство на работе. Хоть при социализме, хоть при капитализме. страдает от воровства не хозяин (ему что, зарплату коллективу понизил – и всё в ажуре). Страдает от воровства сама природа пролетария, то есть, человека, живущего на зарплату. Воруя, они люмпенизируются. «Не хватает зарплаты – требуй, организовывай забастовки, законные или незаконные, но не воруй».
Надежда Тимофеевна устыдилась, вспомнив, как она снисходительно относилась к забастовкам чисто экономическим, с требованием повысить зарплату. Это ерунда, — думала она, вот политические — совсем другое дело. «Нет, — возражала она теперь сама себе, — в таких забастовках тоже вырабатывается пролетарское сознание, в котором нет места воровству. А где не бастуют – там воруют или по-другому тихушничают».