Узбекистан стал страной года
Узбекистан стал страной года по версии The Economist. Это звание, в общем-то, вручается за прогресс, который проходит та или иная страна. Оно не означает абсолютное процветание или соблюдение прав человека – но оно означает, что страна сделала в уходящем году несколько существенных шагов навстречу этим целям.
Я за прошедший год бывал в Узбекистане каждые 2-3 месяца. Там сейчас много работы, поскольку мы представляем иностранные компании – западные, российские, китайские – а очень многие из них Узбекистаном в этом году сильно интересовались. Этот интерес обычно не означал готовность немедленно начать инвестировать деньги в страну – для большей части западного бизнеса она все еще довольно экзотическая – но, как минимум, готовность начать разбираться, как в стране идут дела. А это уже очень важно.
Скажу больше – в этом году у меня была уникальная возможность убедиться в том, как к одному и тому же бизнесу, работающему в одной и той же сфере, относятся узбекские государственные органы, и наши, казахстанские. И скажу сразу, что отношение узбекских госорганов мне понравилось больше. Потому что главной и отличительной чертой их отношения был здравый смысл.
Что делает казахстанский госорган, когда видит, что в страну пришел бизнес, который делает что-то принципиально новое, для чего регулирование еще не придумали? Загоняет этот бизнес в рамки действующих разрешений, и не важно, насколько он им соответствует. А если бизнес в таких рамках работать не может – наказывает. Что делает в аналогичной ситуации узбекский госорган? Дает бизнесу работать, и постепенно адаптирует правила.
Как толкуют казахстанские налоговики любое противоречие что в законодательстве, что в конвенциях о двойном налогообложении? В свою пользу. И безжалостно высылают уведомления, арестовывают счета, делают доначисления. Что делают в аналогичной ситуации узбекские налоговики? Постепенно цивилизуют рынок, тестируют новые режимы, приветствуют тех, кто «обеляет» рынок.
Да, перед узбекскими госорганами и перед нашими стоят довольно разные задачи. Да, те вещи, которые узбеки сейчас делают у себя, мы часто сделали уже лет пятнадцать назад. Но важно не это. Важен главный принцип, который мне нравится в отношении узбекских госорганов к бизнесу и к инвесторам – не навреди.
Наши госорганы, надменные, избалованные деньгами, к инвесторам давно относятся как старое придорожное кафе – к проезжающим мимо машинам. Эта не остановится – так другая приедет, и не важно, что вывеска старая, а меню двадцать лет не менялось. Они часто даже не понимают, что инвестиции в наше время – это не всегда тупо мешок с деньгами. Это ноу-хау, процессы, обучение.
Но теперь по соседству с нами открылось новое кафе. И его хозяева мало того, что вывеску классную сделали, и готовят отличный плов – так еще и выходят на дорогу, и вежливо кланяются всем машинам, приглашая заглянуть в гости. В какое кафе в итоге попадет машина, как думаете?
Нет, проблем в Узбекистане тоже хватает. И главная из них – качество человеческого капитала. Слишком долго лучшие, самые активные, самые амбициозные уезжали за рубеж, уходили в частный бизнес. Эта проблема очень важная, и мне пока не очень понятно, как в Узбекистане ее будут решать, учитывая, что деньги таким людям пока платить не получится, а на голом патриотизме это не вывезешь. Но это вопрос времени, как мне представляется.
Поэтому звание, присвоенное The Economist, на мой взгляд, вполне заслужено. С одним они только перемудрили. У них в статье написано, что еще три года назад Узбекистан «forced legions of men, women and children to toil in the cotton fields at harvest time», то есть заставлял людей работать на полях во время сбора урожая.
Возможно, рафинированным журналистам из The Economist это представляется ужасом. Но любой выходец из Советского Союза в возрасте старше тридцати пяти этот ужас помнит по школе. Это называлось «сельхозработы». Не знаю, как в Узбекистане, а у нас в свое время это было очень весело.
Хотя, возможно, так было просто потому, что мы не знали, что бывает по-другому.
Пост с ФБ