Убивай космонавтов
Помню как в первом классе сразу же после знакомства ребята начали хвастаться, кто чем: "А у меня мама на хлебзаводе работает!" - сказала вытягивая гласные красивая девочка. "А мой папа - водитель!" - тихо обронил смуглый маленький Канат, мой будущий друг на всю жизнь. "Вот это да!" - невольно вырвалось у меня и я с завистью представил себе как отец Каната катает его во время обеда. Машины в то время были еще в редкость, да и то - все служебные. Очередь похвастаться дошла и до меня. Что же сказать? Мать у меня официально безработная, мыла полы и перебивалась шабашками. А папа... Честно сказать, мысль об отце, о своём отце не приходила мне в голову до этого. Да, я знал, что у всех кроме мамы есть и папа - такие загадочные дяденьки приходили в мой детский сад и весело вопящие детишки с криками "Папочка!!" бросались к ним на шею. Забирать меня из детского сада всегда приходила мать, как сейчас помню - робко войдет как всегда уставшая , неслышно, почти безмолвно прошепчет: "Собирайся, сынок, пора домой!" И этот полушепот её , всегда задумчивый, слегка отрешенный взгляд остается самым сильным воспоминанием из детства.
Но, что же сказать новоиспеченным друзьям в первый день в школе? Не успел опомниться, само собой вырвалось: " А мой папа - космонавт!" Ребята вокруг охнули и сразу же обступили меня, осыпая градом вопросов: "А на Луну он летал?", "А он придет сегодня в школу?" "А Гагарина видел?" и т.д. Деваться было некуда и я отчаянно лгал дальше: "Нет, он не придет, потому что он ... эээ... героически погиб! Когда погиб? Погиб на войне, ... ээ... когда сражался с фашистами!" Эта легенда первоклашек удовлетворила. Не знаю как, но матери стало известно про все моё мифотворчество и дома вечером как бы невзначай она сильно напряженным голосом стала меня выспрашивать о моих разговорах с одноклассниками. А после обняла меня молча и долго не выпускала из объятий. В тот момент я понял что тут что-то не то и это что-то очень напрягает мать. Хотя собственной ущербности какой-то не чувствовал вообще. Детская интуиция подсказала: не стоит печалить мать. С тех пор никаких вопросов я маме никогда не задавал. Я ее любил и ее любви мне хватало с лихвой. Помню только лишь за полгода до смерти она вдруг посреди разговора начала сумбурно, как бы оправдываясь вспоминать про то как однажды шла она с работы по темной улице, но я подсознательно съежившись, инстинктивно содрагаясь от той, еще непроизнесенной правды не захотел знать что-либо, деликатно попросил не продолжать, обнял крепко-крепко как когда-то в детстве, увел разговор в другое русло. Ханжеское общество давно отвергло её, не стоит теперь пытать её исповедью перед собственным ребенком.
Убивай космонавтов...