Трагедия «маленького человека» (ч. I)
«У нее непомерные амбиции», – высказала свое категоричное мнение одна из сплетниц. «Конечно, – с готовностью подхватила другая, – она ведь маленького роста, недаром говорится «амбиции маленького человека». А анекдот в том, что обе имеют филологическое образование. Но, видно, так и не уяснили для себя, что трагедия гоголевского Башмачкина вовсе не в том, что он маленького роста, а в том, что занимает низшую ступень в социальной иерархии. «Маленький человек» – это литературный символ, а символ – это закодированный образ (видите, как все просто, идем дальше). Конфликт одного из двенадцати разработанных в литературе сюжетов – «проблемы маленького человека» – держится на противостоянии. Жалкий, приплюснутый судьбой «маленький человек» перед бездушной, чудовищной машиной, каковым является капиталистическое общество. Самый известный образ «маленького человека» – это кинематографический гротескный образ, созданный Чарли Чаплином.
Однако, находясь в самой гуще этого низкого во всех отношениях социума, я уже не чувствую к «маленькому человеку» сострадания. Они ничуть не лучше выдравшихся наверх «хозяев жизни» – с такими же хищническими инстинктами, только ставки пониже да типажи пожиже. Перед моими глазами разыгрываются маленькие трагедии, спровоцированные нечистыми помыслами этих людишек. Приспосабливаясь к жестокой, несправедливой системе, они изворачиваются, лгут, лицемерят и пресмыкаются. И где-то в глубине мелкой душонки они чувствуют, что поступают мерзко, но всячески стараются «находить позитив» и безотчетно идут на компромисс со своей совестью. Чтобы не быть голословной, приведу один пример. На глазах у всех среди бела дня цинично был ограблен сосед – отобрали недвижимость. И никто, кроме меня, да и то тщетно, за него не вступился. Наоборот, убаюкивают свою совесть будто бы оправдывающим их трусость поступком негодяя: «Родной дядя выгнал племянников-сирот из их дома и продал участок в свою пользу, чего уж о чужих говорить?». Можно без ущерба для смысла продолжить прижимистую философию обывателей тирадой щедринских приспособленцев из «Пошехонской старины»: «Ничего не поделаешь. Уж так издавна повелось. Не нами заведено, не нам и менять». Спустя века их сознание так и не изменилось.
Казалось бы, есть местные власти, которые по долгу службы обязаны регулировать общественные отношения. Звоню в местный акимат, дабы сообщить, что какая-то самозахватчица в отсутствие соседа сносит его строения. Секретарша мне недовольно буркнула: «Она не сама, мы ей разрешили». – «По какому праву?» – задохнулась я от возмущения. «Не Ваше дело», – огрызнулась хамоватая «власть». Мне действительно наплевать на бесхребетного соседа, но возмущает сам факт произвола, тем более что я сама была в такой же ситуации на заре нашего неокапитализма. Властьимущие самоуверенно решили, что они «право имеют» деспотично распоряжаться нашими судьбами. И, надо сказать, не без причины. Превосходящий своей массой (тех кого он боится) контингент трусливо признает «право кулака». Поражает беспринципность навязанных мне неумолимой судьбой в попутчики по жизни: общаются с совершившими бесчестный поступок негодяями (тем же «дядей») как ни в чем не бывало. Видимо, «время всеобщей бестолочи», о котором говорил Достоевский, закончится еще очень не скоро.
Мастер социально-психологического романа Достоевский был во взглядах непоследователен. То он вслед за Гоголем проникается сочувствием к «маленькому человеку», «льющему невидимые миру слезы», страдая от враждебности среды. Неизбежного атрибута капиталистического общества, в котором люди существуют в диком, непристойном соперничестве за материальное преуспевание. В хищнической среде у «м. ч.» оказывается так мало шансов, что даже нет смысла бороться. Затем «жестокий талант», похоже, переосмысливает тривиальный образ «м. ч.» и вводит в литературную практику новые символы: «тварь дрожащая» и ее антипод, тоже тварь, но возомнившая о себе, что она «право имеет» отнять имущество или даже лишить жизни никчемное существо, если оно встанет на пути к корыстной цели – обогащению, власти, славе.
Герой Достоевского, как латентный преступник, всегда посередине между «добром» и «злом», и неизвестно, в какую сторону он метнется. Писатель умильно оправдывал характер своего героя «загадкой русской души».
В отличие от страдающего «двойничеством» Достоевского прямой, цельный по натуре Чехов убежден, что в человеке должен быть сформирован положительный идеал личности как внутренний стержень, как стойкий иммунитет к подлости. Вступив в полемику с литературными предшественниками, он им брезгливо замечает: «Да нет никакой проблемы «маленького человека», чего вы выдумываете? А есть только комплексы, от которых надо избавляться. Надо по капле выдавливать из себя раба». Чехов «маленького человека» презирает, считает, что он сам себя унижает. В пику своим оппонентам писатель умышленно переворачивает схему коллизии «проблемы м. ч.», предложив в качестве страдающей стороны не «маленького человека», а, наоборот, «значительное лицо» (тоже символ). Смотрите рассказы «Толстый и тонкий», «Смерть чиновника», «На гвозде».
В повести «Моя жизнь» Чехов вывел на авансцену героя с положительной доминантой в характере. Его архаичное имя Мисаил означает «сила Бога», причем сила, по повести, в слабости. Герой дорог моему сердцу тождеством мышления: мир Божий был бы хорош, если бы не плохие люди. «Я любил свой родной город. Он казался мне таким красивым и теплым! Я любил эту зелень, тихие солнечные утра, звон колоколов; но люди, с которыми я жил в этом городе, были мне скучны, чужды, и порой даже гадки… Во всем городе я не знал ни одного честного человека. Мой отец брал взятки…». Жизнь и нравы провинциального города словно проецируются в наши дни. К пустой жизни мещан чеховской повести можно лишь добавить наше жлобство, то бишь снобизм. Безудержное плоское подражание буржуазному Западу, выражающееся в мишурном блеске без содержания, «раззолоченная чернь», которая незаслуженно называет себя «элитой». (Благотворительные балы – вообще иезуитство!). Раздувшийся от тщеславия «пир жизни» создает лишь видимость настоящей жизни. Лейтмотивом нашей пошлой обыденности мне видится назойливая реклама, как будто к моему тощему кошельку тянутся чьи-то жадные руки. Неизменные спутники имущих, как крепостные стены, заборы-шоры беззастенчиво лезут в глаза неимущим трафаретами, словно фамильными гербами собственников – «Продам!», «Сдам в аренду!». И нудные разговоры вокруг о том же: «продал-купил». А твердолобая толпа требует лишь хлеба и зрелищ. «Город лавочников (мздоимцев и развратников)… о котором не пожалела бы ни одна душа, если бы он вдруг провалился сквозь землю» (Чехов «Моя жизнь»). И только ради таких праведников, как Мисаил («сила Бога»,) Всевышний разгоняет (приводит в движение) свою Вселенную.