The Guardian
Все ужасы тюремного заключения, различного рода репрессивных практик, в определенном смысле уже происходят с каждым , вне зависимости от того задумывался ли он о том жалком и бессильном положении, в которое ставит нас само наличие репрессивной машины. Каждый раз удерживая кого-то от таких абсолютно простых вещей, как правда и справедливость, все эти практики, на самом деле, незримо осуществляются над сознанием индивида. С кем-то это происходит осознанно, когда ситуация несвободы воспринимается как мера выживания. Другое же напоминает блокировку страха посредством восприятия идеологии в купе с рьяным желанием этой идеологии услужить. И вот уже простая и понятная трусость, которую вроде можно по-человечески оправдать, становиться подлостью. Фуко писал о тюрьме как о пространстве принудительной нормализации индивидов, при этом, безусловно понимая, что существует ряд дисциплинирующих механизмов вне тюрьмы, в кажущемся привычным и безопасным пространстве. Контроль над столь многими аспектами жизни людей, осуществляемый посредством этих механизмов, выходит за рамки тюремного заключения и конфронтации политического заключенного с репрессивной политической системой.
Страх, на котором основано соблюдение нормативности, воплощается в жесткость и подлость действительно глубоко убоявшихся. Это то, что заставляет одних из нас добровольно надзирать и наказывать других, и степень подлости и жестокости определяется глубиной страха. Здесь невольно вспоминается небезызвестная реплика Понтия Пилата, о том что трусость – один из самых страшных пороков, а то и самый страшный.
Несмотря на то, что в музеефицированном варианте бывшей тюрьмы КГБ, экскурсия по которой и вдохновила меня к написанию этого текста, можно увидеть, и что может быть больнее, представить много поистине ужасающих сцен, состояний человеческих тел и психики, не менее ужасает осознание постоянного состояния сдерживания, этаково шантажа, условия которого возникают перед нами в столь многих ситуациях и аспектах повседневной человеческой жизни.
Здесь Сартр прав. Ад – это, действительно, другие. Друг для друга. Сами для себя.