Свет в окне напротив
Рассказ был написан в 2009 году, все герои и события вымышлены, любые совпадения с реальностью случайны. Все - лишь моя фантазия. Приятного чтения ;)
Свет в окне напротив
Было лето. Жаркое, тягучее. Улицы пропитаны запахом разгоряченного асфальта. Лето разноцветных фонтанов и клубничного каппучино. Лето предрассветных автобусных остановок. Лето мелькающих неоновых огней за окном такси. Лето бессонных ночей. Лето жарких поцелуев. Лето тебя.
Она сидит в кресле, подвернув под себя одну ногу – любимая поза. Пишет что-то. Наверняка, рассказ. От длинных ресниц тени в подглазьях, молочно-белая почти фарфоровая кожа, острые трогательные ключицы, которые так хочется поцеловать, – в широком вороте грубого свитера. Поднимает голову и смотрит в окно, прямо на меня. Улыбается рассеянно и как-то очень тепло, прячет за ухо выпавшую темную прядку волос, снова утыкается в тетрадку на коленях.
Только не задергивай шторы, пожалуйста.
Я не знаю, как ее зовут, в моей голове у нее сотни имен. По одному на каждый день. Вчера она была Юлей. А сегодня пусть будет Сашей.
На улице постепенно темнеет, гаснут огни квартир, и лишь только ее окно яркой полосой света выделяется из матовой черноты сонных домов.
Я часто ловлю себя на том, что выпадаю из разговоров. Иногда просто не слышу, ухожу в свои мысли. Какие-то незначительные слова, которые произносятся лишь бы говорить – не важно что. Какие-то люди, чьи лица мутными пятнами, как обработанные функцией blur в фотошопе, мелькают у меня перед глазами. Все проходит мимо вереницей неясных образов, за которые я никак не могу уцепиться. Только окно напротив – оно настоящее.
Вечер за вечером я словно умирающий от жажды странник в пустыне и мечтающий лишь об одном глотке живительного источника, примыкаю взглядом к манящему меня вечной загадкой окну и не могу напиться этим тонким полупрозрачным силуэтом.
***
Телевизионные каналы ежесекундно мелькают, сливаясь в сплошное цветовое пятно. Я механически нажимаю на кнопки пульта, просто чтобы хоть чем-то занять руки. Кажется, по-научному это называется заппинг. Третье июня. Жарко. Распахнутые настежь окна не приносят ни капли желанной прохлады, а лишь сгущают и так невыносимую духоту. Бездонно голубое небо без намека на облако дрожащим маревом отражается от черепичных крыш близлежащих домов; изредка доносятся обрывки детских криков и возни. Я с трудом поднимаюсь и заголенная кожа с влажным чмоканьем отлипается от темно-бордовой поверхности дивана. В холодильнике сиротливо лежит на боку последняя банка колы, и я с мучением думаю, что придется выйти на уличное пекло и купить еще, и мимолетом выглядываю в окно.
Она сидит на лавочке в тени подъезда в тонком цветочном сарафане, невозможная, неземная, и читает книгу.
Я замираю, не решаясь, воспользоваться ли внезапно выпавшим шансом, впервые в жизни стесняясь и не зная, как познакомиться с девушкой, и вдруг выползает, как червь из яблока, мысль, что если не сейчас – то никогда.
Натягивая на ходу футболку, жму на кнопку вызова лифта, нетерпеливо барабаня пальцами по обшарпанной панели – только бы не ушла…
Я медленно подхожу и, оробев, останавливаюсь возле нее. Она даже не замечает – вся погрузилась в книгу. Вблизи она еще красивее, чем казалась, хотя куда уж больше.
- Привет.
- Привет. – улыбнулась тихо и светло.
- Что читаешь?
- Цвейга. – приподнимает, показывая обложку. Читаю витиеватую надпись «Письмо Незнакомки»
- Понятно… а я в доме напротив живу, наши с тобой окна смотрят друг на дружку… ты меня, наверно, видела? Я вот тебя каждый день вижу.
- Ой, нет… не видела. Я вообще ужасно невнимательная. – скулы нежно алеют.
- Ну ладно, не страшно. А как тебя зовут?
- Саша. – надо же, угадал… Внутри что-то переворачивается.
- Миша. Очень приятно… Можно я тут присяду?
- Да, конечно. – она собирает цветастые складки широкой юбки, освобождая мне место.
Я сажусь настолько близко, насколько позволяют приличия, и нос щекочет приятным запахом смеси лаванды и еще чего-то очень вкусного. Саша – теперь у моей незнакомки появилось имя, и я с удовольствием мысленно прокатываю его по языку – снова увлекается книгой, а я растерянно думаю, о чем говорить с этой удивительной девушкой.
- Дай, угадаю, твоя любимая книга?
- Да, пожалуй, эта самая-самая. А твоя?
- Не знаю даже, я как бы не любитель читать. – в ее глазах мелькает разочарование, и я тут же даю себе слово этим летом начать читать. Хоть Пушкина. – Не знаю, почему, но мне быстро становиться скучно, и дальше десятой страницы я не захожу.
- А может, тебе неинтересные книги попадались, хочешь я дам тебе что-нибудь из своей библиотеки?
- Давай, конечно.
На следующий день Саша приносит мне стопку потрепанных временем книг, но она держит их так нежно и бережно, словно это самые драгоценные и хрупкие вещи на земле. А может, так оно и есть.
Саша. Сашка. Саня. Сашенька. Удивительная, яркая, чудная. Любит апельсиновую жвачку и кофе с сыром. Слушает старый рок. Читает классику и не смотрит телевизор. Совсем. Не любит разговаривать по телефону. «У меня от него ощущение какой-то половинчатости, не могу говорить с человеком, не видя его лица».
- Как ты думаешь, после нас что-нибудь остается? – она однажды спросила.
- Конечно, каждый человек оставляет после себя след. Только кто-то хороший, а кто-то не очень. Для чего-то ведь мы существуем.
- А мне кажется – мы исчезаем, чтобы вновь возникнуть где-нибудь еще. В каком-нибудь другом измерении, иной параллели. Жизнь как бесконечный замкнутый круг – череда смертей и рождений. И знаешь, в чем смысл?
- В чем же?
- Чтобы в новой жизни из миллионов незнакомых лиц узнать свою прежнюю половинку.
***
На аллее по Тулебаева в этот час нет никого кроме нас. Саша привстает на цыпочки и кружится, раскинув в стороны руки будто крылья, пестрая цыганская юбка взлетает, обнажая худые лодыжки и высокий как у балерины подъем. Где-то недалеко играют уличные музыканты. Что-то очень знакомое, из детства. Мелодия красивая, медленная, напевная. Я ласково ловлю ее за запястья и прижимаю к себе, целую в теплую макушку, шепчу губами в волосы: «люблю». Внутри все захлестывает от нестерпимой нежности, и мне кажется, что я мог бы вечно так стоять, прижав ее, мою маленькую, к себе…
На бульваре Неделька мы фотографируемся у Пятничного фонтана с сине-желтой подсветкой. Синий – Сашин любимый цвет…
А потом долго сидим на скамейке в обнимку и обсуждаем всякие глупости, как это умеют делать только влюбленные. Целуемся до одури.
На Арбате есть одна маленькая кофейня, где подают клубничный каппучино. Как-то решили зайти и обомлели. Еле наскребли денег на одну чашку. По ложечке съели пушистую сладкую пенку, а на вкус каппучино оказался самым обыкновенным растворимым кофе и пить его мы не стали. Но главное ведь не это…
Четыре с чем-то утра. Мы бредем вверх по непривычно пустынной Ленина. Сашка вдруг как потянет меня куда-то.
- Ты куда собралась?
- Идем, идем.
Оказалось – на остановку.
- Дуреха, в такое время автобусы не ездят.
- Знаю. Но я не из-за автобуса. Я хочу здесь встретить рассвет.
Затаив дыхание, смотрим на розовеющее небо. Как будто невидимый художник-импрессионист широкими мазками золотого, розового и лилового покрывает небосвод. Красотища, аж дух захватывает. На бледных Сашиных скулах играют оттенки этих цветов, придавая ее коже какое-то волшебное сияние. И глаза у нее в этот миг – цвета Неба.
Саша вдруг подается ко мне и шепотом – потому что иначе разрушится волшебный миг – говорит: «У тебя глаза цвета неба»… и внутри все одновременно обрывается и взлетает ввысь.
***
Когда бы я не проснулся, Сашка всегда умудрялась проснуться раньше. Я вставал и первым делом выглядывал в окно, ее шторы в сине-зеленый мелкий цветочек уже были отдернуты.
- Хочешь, я никогда не буду задергивать шторы? Тогда ты всегда, в любое время сможешь меня увидеть.
- Хочу, очень.
С тех пор я мог подолгу, до самой глубокой ночи, смотреть нее, укутанной теплым светом ночника.
Но однажды утром я проснулся и увидел закрытое наглухо окно.
В уши больно бил посторонний шум: звук вскипевшего электрического чайника, пение птиц, музыкальная заставка утренних новостей, тихий говор родителей на кухне. Тревога холодными липкими пальцами оплела нутро и сдавила горло – не продохнуть.
Как я спустился вниз, пересек двор, поднялся на их пятый – не помню. Сил ждать лифт не было. Давил на кнопку звонка так, что побелел палец. Дверь открыла сама Саша. Как всегда в теплом свитере с горлом. Вечно мерзла.
- Привет.
- Привет… Ты… все в порядке?
- Нет. Заходи, нужно серьезно поговорить.
Саша могла быть сколь угодно чудной и ребячливой, верить в сказки и чудеса, но иногда она была такой взрослой, что я чувствовал себя маленьким мальчиком рядом с ней. Как сейчас.
- Мы переезжаем. Папа вчера ночью позвонил, сказал, что его переводят. Он уже нашел квартиру, нам только надо упаковать вещи. На днях приедут рабочие – все вывезут.
- Куда переводят?
- В Астану.
- Неужели тебе обязательно ехать?
- Ты знаешь моих родителей, это даже не обсуждается. – она говорила тихо, но твердо, словно уже все для себя решила. За нас двоих.
А потом как во сне были эти безумные сборы, я помогал паковать вещи, таскал какие-то коробки. Краем глаза замечал, как счастлива моя мама. Она так не любила Сашу, все удивлялась: «Ну что ты нашел в этой Кащее?»
***
В предпоследний день до их отъезда мы сидим на старой детской площадке, мальчишки играют в баскетбол и, пробегая мимо нас, не забывают подразниться: «Тили-тили тесто!»
Пупырчатый, как гигантский апельсин, мяч со звонким «дынн, дынн» отлетает от асфальта, и этот звук эхом прокатывается у меня где-то в подкорке.
Спустя много лет, когда бы я ни услышал этот звук – тихая грусть сжимает мое сердце.
- Я тебя никогда не забуду. – шепчет она.
- Я буду писать. А на каникулах мы обязательно увидимся. Что-нибудь придумаем.
Мы в молчании сидим, прижавшись друг к другу,… и у меня мелькает какая-то дикая мысль: наведаться домой, взять необходимые вещи и бежать, вдвоем, чтобы никогда не разлучаться…пока не стемнело. Потом Саша тихим безжизненным голосом произносит: «Пора, завтра рано вставать».
Утром прощаемся наспех, все мешают какие-то люди: соседи, друзья, грузчики. Украдкой целуемся у подъехавшего такси. В последний раз.
«Не надо меня провожать, давай представим, что я просто ушла, например, в магазин».
А потом они садятся в такси и уезжают, и только какие-то ошметки здравого смысла и мамина рука на плече не дают мне побежать вслед за машиной.
Саша поворачивается и смотрит на меня долгим пронзительным взглядом сквозь запыленное заднее стекло, пока машина не скрывается за поворотом.
Я поднимаюсь к себе и автоматически смотрю в окно – там лишь глухая пустота дома напротив.
Ночью я лежу и чувствую, как холодеют пальцы рук и ног, и не могу заставить себя пошевелиться. Пялюсь в черноту потолка, пока не начинают болеть глаза. Физически плохо. Даже если бы я вылетел на улицу и бежал до тех пор, пока не порвутся мышцы на ногах, все равно не добежал до Саши. Это дико и страшно. От этой мысли хочется выскуливать что-то нечленораздельное.
Я забываюсь тяжелым усталым сном под утро.
А когда просыпаюсь, мама сидит рядом и гладит меня по голове. В ее руке письмо. Это Саша оставила на прощание.
Конец