Сумасшедшая любовь
Феечки разговаривали сегодня с подружками о сумасшедшей любви, о которой стали часто в последнее время снимать кинофильмы (вот так навскидку вспомню из недавно увиденных или пересмотренных: «Кармен» с Петренко, «Умирать легко», «Хроники измены», «Грозовой перевал»). Это и понятно: такие страсти легко изобразить и они неизменно завладевают вниманием зрителя, держат в напряжении. Это гарантированный катарсис. Тихая же любовь подобна легкому дыханию или неспешному бегу крови по венам – так она незаметна и буднична. Норма вообще нефотогенична, то ли дело болезнь, патология. Какие краски, какие эмоции богатые!
Когда-то самым излюбленным сюжетом любовных саг были препятствия в любви – но сейчас все они легко преодолимы, даже слишком легко: современные любовники плевать хотели и на запреты родителей, и на разницу в социальном положении, и на собственное нехолостое положение – в пределах двухчасовой киноленты они с легкостью разрушают все преграды и фильм заканчивается на неизбежном happy end, даже если у зрителя остается стойкое ощущение многоточия в конце и назревания нового конфликта, который сойдет лавой снежной и погребет вчерашних счастливчиков вместе с их бизнесом, преданными семьями и разорванными душами.
И вот теперь, когда все границы внешних запретов стали искусственными, когда искренняя любовь до смерти и невозможность жить без воспринимаются скорее как метафора, ибо в реальной жизни таких отношений не сыщешь, а зритель стал капризен и требует правдоподобия, на помощь приходят болезненная страсть, умопомрачение и умопомешательство, когда главного героя буквально клинит на ком-то. Причем клинит самым натуральным образом, потому что сам этот герой не вполне психически нормален, со своими скелетами в шкафу, своими драмами и травмами в прошлом, которые при встрече героя с его любимой или любимым оживают. Цепь замыкается и он погружается в эти отношения со всем безумием и искренностью сумасшедшего. И начинается обратный отсчет.
Выводов несколько и все они печальны. С одной стороны, получается, что сегодня честно и самозабвенно, без эгоизма и взгляда налево может любить лишь психически ненормальный человек. Иные истории любви как-то неубедительны. Хорошо, хорошо, есть еще «Дневники памяти», например. Есть, наверное, и еще фильмы про однолюбов, которые, конечно, вызывают целые потоки девичьих слез, потекшей туши и пиратских копий этого фильма в каждом компьютере истинно романтичной особы. Но эти истории смотрятся, скорее, как прекрасные исключения, как сказки или как рассказ о талантливом ученом или музыканте, одном из тысяч простых смертных, который в искусстве любви достиг такой высоты и святости.
Но есть и второй вывод. Это реакция (женская) на подобные ненормальные отношения, когда он, да, псих, да, ущербный человек, любит ее, так красиво, так преданно, так восторженно, пусть и убивая кого-то по пути и превращая в общем-то и ее жизнь постепенно в настоящий ад, потому что у нее муж, семья, работа, планы и неполитый фикус, а у него вечная, без перерывов на обед и футбол, страсть, за которой так приятно наблюдать со стороны, но жить в этом бесконечном накале, как в самой жаркой из пустынь, – совершенно невозможно.
И женщины соглашаются, не без внутренней борьбы, что так жить нельзя, но вот если бы все оставить: и цветы, и ванны, и его взгляд, и его слезы – а психоз убрать, то это и есть мечта любой из нас, идеальный мужчина и эталон настоящей любви. И никто не хочет признать, что все эти слезы, ванны и вздохи именно в таком их воплощении без горячки в мозгу просто невозможны.
То есть можно, конечно, и стихи написать, и в окно влезть, но этот труд и самоотвержение, а мы все ищем в отношениях прежде всего выгоды себе, мы все считаемся (а что он мне, а я ему, а как она тогда мне?) и трудиться не хотим совершенно, или же идем легким и проторенным путем слащавых банальностей. Строим любовь. Как в «Доме 2» - фальшиво и на публику.
Но женщины склонны оправдывать и соблазняться такими отношениями, им почему-то кажется, что в их конкретном случае все бы закончилось хорошо: дом, большая собака и парочка симпатичных карапузов на руках счастливой пары, уходящей вдаль по берегу моря. И никаких растяжек, целлюлита, претензий его мамы, бесконечных бутылок пива, просаленного дивана и заглядывания на стройные ножки первой встречной двадцатилетней красотки, которая случайно затесалась в наш кадр во время утренней пробежки.
Но те, кто снимают такое кино, отдают себе отчет в том, что псих остается психом и что безумие это будет лишь нарастать, а поэтому главный герой всегда в конце гибнет, а героиню утешает простивший ее муж или жена, и вот они уже идут вместе, излечившиеся и отдохнувшие от пережитого кошмара, и лишь какая-то деталь – заколка в ее волосах, его мелодия, звучащая за кадром, или зеленое яблоко служат напоминанием о пережитом и тоже (о век победителей!) преодоленном. Все стерто ластиком и даже шрамов не осталось.
Но ведь она тоже его любила, а не только позволяла любить себя. Ведь с какого-то момента (с десятой минуты фильма, со второй ночной стражи) это стало совместным наваждением и они горели уже вместе, эти подбитые бомбардировщики. Она успела катапультироваться, она спаслась, хотя и покалечилась, но ведь осталась хотя бы память? Болит же ее переломанный хребет, ноет на непогоду? И как со всем этим быть?
Как жил потом Рогожин? Что за мысли роились в его голове, какие сны ему снились?
Я думаю, что каждый из нас – это планета. Со своим защитными слоями, атмосферами и прочими стратосферами, каждая из которых отвечает за нашу безопасность, предотвращая вторжение чужеземных комет и метеоритов, несущих нам смерть. Все они сгорают в верхних слоях, не пробиваясь к нам, к самому хрупкому и нежному.
Но ведь комета или метеорит – это не целая звезда. Это обломок, огрызок, остаток того, что уже пережило собственное крушение и теперь допогибает, уничтожая всех тех, кто имеет несчастие с ним столкнуться. Это такой вот безумец, маньяк, который сгорает сам и угрожает нашей безопасности. И он не умеет иначе. Падающие звезды редко меняют свою траекторию.
И вот этот метеорит врывается в нашу жизнь (или мы сами врываемся в чужую), уже обреченный, прожигая насквозь защитные слои, разгерметизируя нас, он летит с бешеной скоростью, стремительно и все набирая темп, он сближается с нами, проникая в наши заповедные святая святых, куда мы по осмотрительности и просто из чувства собственной безопасности никого не пускали. Он входит в круг первый, в самый ближний круг, сливаясь с нами, запекаясь – не оторвать. И нам кажется, что это вторжение – главный и верный знак того, что этот человек создан для нас. А если посмотреть со стороны: потерявший управление водитель идет тараном нам лоб в лоб. Какая же тут судьба и предназначение? Какая же тут вторая половина наша?
Его путь вскоре становится путем нашей совместной боли, невыносимой и непреодолимой, чем он ближе – тем боль сильней, но в этом «гибельном восторге» есть своя безумная привлекательность и сладость. И мы вопреки логике раскрываемся (и где наш инстинкт самосохранения?) еще больше навстречу этому таежному пожару, который оставляет после себя безжизненные (в нашей жизни, ибо ему терять нечего) ожоги, опустошительные потери, атомные вёсны, которые еще долгие годы будут ныть и пустовать, если мы вообще сумеем выкарабкаться, не сбиться со своей орбиты и не превратиться в тысячу таких же пылающих осколков. Если…
Если мы сумеем выжить после этой разрушительной связи. Связи, которую мы не выбирали, которую не пророчили, просто так совпало, так сложилось, на наш несчастный век выпало. Потому что и мы сами имели в своих душах нечто такое в зародыше, что отозвалось на этот безумный зов, что проросло и еще сильней его притянуло.
Потом наступает катастрофа, в которой мы оба гибнем, даже если мы остались живы. Это уже другой мир, другой человек. Век невинности закончился. Мамонты вымерли. В мир пришел холод, смерть, мудрость и старость. В конце концов, у этой планеты есть и самый ужасный конец – стать погасшей звездой, коих в ночном небе тьма тьмущая. Звезда давно исчезла, погасла, опустела, а свет ее дрожит и мигает в темноте. И всем вокруг кажется, что она все еще жива, она бегает на работу, сделала новую стрижку и даже купила абонемент на фитнес. И эта иллюзия жизни, наверное, и есть самая страшная расплата.