Шато Лафит с видом на «Горы»...
Говорят лучше гор только горы.
Неправда, лучше гор только «Горы».
Последние лучи заката лежали на поле сжатого объятого розовой дремотой газона. Город вечерней тиши был проникнут тихой грустью и исполнен смутной надежды. Красный диск луны в гордом одиночестве возвышался над Центральным стадионом. Ни ветерка, ни крика птиц. Местный летний вечер догорал в свойственных только ему одному красках. Красках любви…
Батори неустанно, словно одержимый продолжал колдовать над мячом: “Бил, бью и буду до тех пор, пока не сниму всю паутину”. Мяч был взмок, а паучки, побросав всю пряжу, испуганно помчались прочь после удара, сотрясшего каркас ворот.
- Что ты делаешь? – раздался голос с ближней трибуны. Голос этот был весел, голос этот был гарный…
- Пробачте? – не без иронии улыбнулся Батори. Взяв круглый мяч в руки, он приблизился к сидевшему на трибуне человеку.
Человек этот был одет изысканно, волосы длинные и светлые были умело и со вкусом распущены. Анатолий, так звали человека, сидел в позе графа, закинув ногу на ногу, и элегантно вкушал красное вино из лафитной рюмки.
- “Что ты делаешь?” - Помнится, спросил меня старина Юпп. “Все ребята уже разошлись по домам” – сказал он мне, - галантный блондин в свойственной мужчинам подобного типа манере задумчиво смотрел в вечернее небо.
- Небо вечернее цвета маренго,
Звёздочка первая только проклюнулась.
Нам не хватает привычного сленга,
Высказать всё, что навеяно юностью, - прошептал плененный упоением алматинским небом взгляд Батори.
- Да ты поэт, братец! – улыбнулся господин из Санкт-Петербурга. Последним пристанищем Анатолия был город на Неве. Под занавес карьеры он решил сменить белые ночи на ночи любви. Так он оказался в Кайрате…
- Это всё «Горы», - улыбнулся в ответ Батори. – Я называю так Алматы, - добавил молодой человек. Он сидел подле своего собеседника, прижав к груди круглый мяч, и с чувствами, известными только ему одному глядел в небо.
Вечернее небо над Алматы было прекрасным. Чуть дальше виднелись знаменитые не признававшие равнодушия, но приводившие в восторг «Горы»…
- Гарный вид, - Анатолий губами вкушал сладость Лафита. – А знаешь, что я делал после того как герр Хайнкес отправился домой, так и не услышав от меня ответа? – Тимощук бросил весь свой проницательный взор на Батори. Анатолий Александрович Тимощук - таким было полное имя человека, сидевшего на трибуне Центрального стадиона, вкушавшего Лафит с видом на «Горы». Чемпион трёх стран: Украины, России, Германии; обладатель кубков Украины и Германии; обладатель Кубка УЕФА; трижды финалист Лиги Чемпионов; и наконец, футболист, имевший редкий случай и право подёргать за уши самого ушастого. Таким был неполный список регалий скромного человека, чьей родиной был славный город Луцк.
- Наматывали круги на Альянц Арене? – Батори видел в нём победителя.
- Не важно. Уже не важно. Впрочем, мне пора. Говорят, в Алмате самые красивые девушки, - добрая улыбка на лице Анатолия развеяла все страхи и переживания юноши перед завтрашней игрой с французами.
- Какие у нас шансы? – один вопрос всё же тревожил его.
- Я тебе скажу, братец. Чёрт, до чего прекрасный вид, - алый диск луны играл в нём весельем, волной танцуя в лафите. – Я тебе скажу, - продолжил он. - Играл я с одним человеком. Ему не бегать, ходить в муку было. В аварию в детстве он попал. Чертяга не сдался, забегал, да так забегал, что…. Да впрочем, кому я говорю, ты наверняка уже догадался. Человек со шрамом,.. (смеётся) наводил страх и ужас на врагов Альянса. Знаешь, что говорил Чайковский? – Анатолий до дна испил рюмку лафита.
- Девяносто девять процентов труда и один процент таланта, - глаза их встретились и на том попрощались.
Исламхан, так звали Батори, капитан народной команды, которой предстояло сыграть завтра здесь на Центральном стадионе Алматы с французским Бордо ответный матч в раунде плей-офф Лиги Европы, по своему вечернему обыкновению принялся колдовать над круглым непослушным созданием:
“Забудь заботы и печали,
Умчись без цели на коне
В туман и луговые дали,
Навстречу ночи и луне!”
Куда несли мысли Батори было известно лишь ему одному. Но там на поле, в воротах засел был таки один паучок. Он то, противный, и вязал свою паутину. Что ж, пусть себе вяжет, а мы, алматинцы, зачатые в ночь любви, поболеем завтра за Кайрат: “Бей в девятку, кэп!”
