Шарлотт

Ювелирный центр был под стать самому Городу – такой же шумный, крикливый и беспокойный. Хищный и жадный Город промышлял туризмом, и главными покупателями в центре были, конечно же, эти загорелые и многоликие чужестранцы, чужаки. Вечно недовольные, уставшие, потные и обгоревшие, они с утра до позднего вечера специально обученными и небескорыстными гидами прибывали небольшими партиями в оазис драгоценностей и роскоши, где по самым дешевым ценам (об этом сообщалось полушепотом) можно было купить любое украшение или безделушку из золота на память.

И все в центре было продумано и устроено так, чтобы любой человек, сюда попавший, не ушел без покупки. Пусть это будет жалкое сердечко из золотого лома на тоненькой цепочке или брелок с синим глазком за 20 долларов – купить что-то должен каждый. Поэтому, как в казино, в центре не было окон, и человек терял чувство времени, бродя между стеклянных прилавков и витрин. Покупателей, как скот на бойню, загоняли внутрь, через парадный вход, кланяясь и цокая языком от восторга, а выпускали маленькими ручейками через двери, которые не так-то было легко найти среди сверкающих лабиринтов, где гипнотически играли миллионами бликов большие зеркала и услужливые продавцы на всех языках мира манили сделать незабываемую покупку.

Не так давно в центре появились продавцы, говорящие на русском языке. Из старожилов была Таня, приехавшая в Турцию искать лучшей доли и оставившая в маленьком российском городке старуху-мать и маленькую дочку. Таня отправилась в чужие края в полной уверенности, что найдет работу и будет отсылать домой приличные деньги ежемесячно, а может, и богатого мужа найдет. Ведь Таня приехала не на пустое место, а к родной сестре, которая была замужем за турком. Но сестра, пожившая за границей, по словам Тани, окончательно скурвилась и нашла самый простой способ заработка: она торговала Таней, предлагая ее носатым туркам и русским туристам по сходной цене. Таня, ошалевшая от такого предательства, пару лет безропотно выполняла приказы сестры, а потом сбежала. И снова влипла в историю, влюбившись в молоденького турка-неудачника и наркомана.

А потом Тане повезло и она чудом устроилась в ювелирный центр. Господи! После улицы и вонючих волосатых чудовищ, бросавших ее на грязную кровать, после побоев и самых немыслимых унижений, эта работа показалась ей раем. Стоишь вся красивая за прилавком, а на пальчике – колечко с сапфиром пылает призывно (дорогое колечко и шеф проверял каждый вечер, чтобы не сперла), стоишь и улыбаешься, да по-русски разговариваешь со своими. Со своими! Родными!

Платили Тане совсем копейки, но дешевый золотой лом она успешно сбывала русским туристам из провинции, впервые окунувшимся в благословенную заграничную жизнь. Именно Таня с ее простым, но строгим голосом, севшим после двух лет работы проституткой, Таня в строгой белой рубашечке, Таня, которая стучала ручкой по столу, как строгая учительница на проштрафившегося ученика, Таня, которая говорила строгим голосом партийного работника на собрании: «Товарищи, пройдите сюда!», - буквально завораживала провинциалов, как удав, и они покорно выстраивались у витрин с дешевыми бирюльками, поспешно закупая золотишко на тяжелые времена да в подарок.

Потом на смену торговкам с барахолок и хозяевам комков пришли солидные господа, свободно разговаривающие на английском и требующие совсем другого отношения. С ними работали другие менеджеры. С ними играли в другие игры… По-крупному…

Как гигантский муравейник, центр горел огнями до поздней ночи. В этом бешеном ритме – без выходных и передышек – выживали немногие. Центр был городом в городе. Все знали друг друга. Все друг за другом следили. Все жили эмоциями друг друга. Любое пустое событие, даже невинная смена прически, становилось новостью номер один, надолго оживляя разговоры многочисленными версиями и сплетнями. Романы расцветали и увядали мимолетно, как и сам недолговечный торговый сезон. С апреля по ноябрь.

И именно здесь царил Гюлейхан...

Женщин он ошеломлял. Казалось, не создал Бог такой Евы, которая бы не покорилась этому сладкопевцу с повадками хищного зверя, неустанно выслеживающего и настигающего добычу. Он был безжалостным пауком, неспешно опутывающим жертву тонкой, едва различимой паутиной слов и поступков. Он не спешил жалить. Жертва билась, но еще сильней запутывалась в сладких чарах кудесника. Он никогда не торопился. Он всегда побеждал. Так или иначе.

Языки и любовь женщин – вот и все дары, которыми наградила его природа. Но оно того стоило. Нищий мальчик, он быстро учился. Он запоминал фразы и жесты. Как ювелир, он сам создал себя. По шагу. По победе. По интриге. И к тридцати годам Гюлейхан считался неотразимым. Хотя не был красавцем.

Его выпускали только на солидных клиенток. В нем не было подобострастия и заискивания. Но женщина тонула в том искреннем восторге, который изливался из его глаз. Он был подобен влюбленному греческому богу. Он снисходил, но не унижал. Он только продавал драгоценности. Но каждой хотелось, чтобы именно эти руки сомкнулись на ее шее, застегивая крошечный замочек на колье. И снова заключалась сделка. И Гюлейхан получал свои проценты, по пути крутя интрижки с первыми красотками центра.

Но на его шее тоже был ошейник. Строгий. С шипами. Он следил за собой. Он точно знал, куда он идет и чего хочет. Он сам был товаром, который он сумел, как ему казалось, выгодно продать. Женился он очень удачно. Девушка была хороша собой и богата. У нее был очень влиятельный отец. Именно он был выше Гюлейхана. Именно тестя Гюлейхану не удалось обмануть или подмять под себя. И именно от этого человека зависело его благополучие. Гюлейхан был всегда одет с иголочки. Он курил дорогие сигары. Он менял машины и женщин, выбрасывая их, как выбрасывают, смяв, опустевшую пачку сигарет. Он дарил подарки и снимал своим пассиям самые лучшие номера в отеле. Он катал их на яхтах. Он был королем. И мало кто знал, кто на самом деле платит за эти королевские игры.

Тесть и зять заключили договор. Тесть исправно платит по счетам, но его дочь будет счастлива и ничего никогда не узнает. Не усомнится даже. И Гюлейхан какое-то время держался. Но какой же мачо без красивых побед? А в центре вечно сновали молоденькие дурочки, готовые отдаться красавчику, не задумываясь. Но Гюлейхан был избалован и требователен. Он искал трудных побед. Ему нравились романы с теми, кто не падал в его ладонь переспелым яблоком. Кто пытался сражаться. Кого хотели все. Но владел только он.

Он умел ухаживать. Он был щедр и ласков. Он был деликатен. Он расставался легко, без обид и ссор. У него всегда был повод уйти – его жена. Он мог даже заплакать на прощанье. Хорошо поставленным голосом он говорил утонченные фразы. Каждой – свои. Каждой – одни и те же. Искусством быть водой он овладел в совершенстве. Он повторялся. Но кто знал об этом? Он повторялся, но кто бы догадался? У него было несколько лиц и он менял их в зависимости от того, какую твердыню хотел покорить.

Он был поэтом, этот повелитель ядовитых цветов. И в каждой его строчке кипела черная кровь белены, мадрагоры и волчьей ягоды. И слова его были отрадой. И отравой были его слова.

«Маш-ш-ша, Маш-ш-ша, послушай, это море шепчет твое имя. И я обречен вспоминать о тебе каждый раз, когда я буду слышать шум прибоя. Я попался. Я погибаю. Есть только ты». А дальше все по сценарию: поцелуи под луной, яхта, отель, ночь любви, слезы и прощанье. Каждый получал свое. Каждый считал себя победителем.

Он не возвращался. Хотя его хотели вернуть. Но как вернуть воду, проскользнувшую сквозь сомкнутые пальцы? Иногда отчаянные брошенные девушки мстили. И тогда жена устраивала скандал. И приезжал тесть. И мир на миг тускнел. Но Гюлейхана любила его жена. Он целовал ей руки и клялся всеми святыми, что это зависть и обман. Эти суки просто домогаются его, но ничего у них не получается. Вот и мстят. Так решала жена. И все возвращалось на круги своя.

Он был каплей дождя, стекающей по стеклу. Она вбирает в себя капли поменьше и катится быстрей. Он выпивал души своих любовниц, становился сильнее и … перелистывал страницу. «Ты пялил ее?» – спрашивали, грязно похахатывая, дружки. И показывали пальцами на розовеющую от смущения и понимания, о чем идет речь, вчерашнюю страсть. «Мы пережили счастье», - отвечал он, улыбаясь заговорщически  ей. И она прощала его. Прощала даже то, что он не отрицает их связи. Прощала этот грязный смех. Прощала расставание и надеялась, что, возможно, когда-то…

И вот, когда Гюлейхан задумал соблазнить сразу двух гордячек: русскую Марию и турчанку Саадет, - когда сезон был в самом разгаре, в центр приехала швейцарская группа.

Это было чудо. Чудо из чудес. Что делать богачам и снобам в плебейском магазинишке? Они катались по Греции, потом захотели побродить по древнему Константинополю, отправились дальше по дорогам Турции и вот совершенно случайно решили заглянуть в убогую ювелирную лавчонку. И среди них была Шарлотт.

«Наши матери в шлемах и латах бьются в кровь о железную старость»… И проигрывают. Но Шарлотт казалось, что пока она выигрывает. Ей было далеко за пятьдесят, но она следила за собой и выглядела гораздо моложе. Но время не обмануть. И в один из дней ее спокойный и приличный муж вдруг подал на развод. Он нашел (мальчик это был или девочка – это худосочное создание с острыми плечиками?) кого-то моложе. Он захотел начать свою жизнь с нуля. И это был удар. Шарлотт напомнили, как она стара. Муки, которые переживает женщина, понимая, что стареет, неописуемы. Но Шарлотт умела отступать. Она предоставила мужу полномочия заниматься делами, а сама уехала путешествовать. Она просто махнула рукой и рассмеялась – какой смысл горевать о том, чего уже не исправить? Ей казалось, она все может преодолеть…

Когда она, ухоженная аристократка, отразилась в зеркалах ювелирного центра, к ней бросились сразу несколько менеджеров. Они почуяли наживу. Каждое колечко на ее пальчике свидетельствовало, как богата его хозяйка. Шарлотт смеялась, отбиваясь от снующих вокруг нее продавцов. И тут Гюлейхан заговорил с ней по-немецки. Он предложил ей присесть. И она выделила его из толпы. И она согласилась посмотреть цацки.

Гюлейхан оценил масштабы покупательницы. Он не боялся ошибиться. Он начал игру. Он показывал драгоценности. Осторожно касаясь ее тела, он плел свои смертельные узлы. Он распахивал коробочки и протягивал ей играющие камнями вещицы на бархате. И таким же бархатом струился его голос. «Хорош, - думала она. – Жигало?» И не кокетничала. Ей было скучно. Хотя идея мести мужу, когда она привезет с собой такую великолепную игрушку, уже проронила щедрым колосом свои семена. Идея ей понравилась. «Как тебя зовут? – спросила она. – Гюлейкхан?» И она словно выплюнула его непривычно звучащее имя, стрелой застрявшее где-то в горле. Это был шанс. Это был знак. Ей бы встать и уйти. И выкинуть из головы и центр этот, и услужливого ювелира.

Но Шарлотт осталась.

Сославшись на усталость, она вскоре ушла, вдоволь полюбовавшись на своего мальчика. Но обещала заглянуть вечером. Гюлейхан должен был подыскать для нее интересные вещицы. Она пришла. Он говорил только о делах. Она сказала, что хотела бы посмотреть город. Он спросил: позволит ли она ему сопровождать ее? Да, это выглядит странно, но он сам не понимает, что с ним происходит. Черт возьми, ему плевать, что она сейчас подумает! Ему так хочется поговорить с ней. А она верит в родственные души? Шарлотт счастливо смеялась. Я вас старше, мой мальчик. Он качал головой печально. Жаль, что она не верит ему. Ему наплевать на возраст. Наплевать!

Ей хотелось поверить. Пусть врет. Наверное, хочет уехать в Европу. Пусть! Курортный роман ей не помешает. Пусть. И она начала игру, в которой была обречена проиграть.

И они гуляли по городу. И он рассказывал ей обо всем. И голос его дрожал. И они пили вино в какой-то маленькой лавочке. И он «незаметно» отпил из ее бокала, чтобы узнать ее мысли. И они купались ночью. «Ш-ш-шарлотт, Ш-ш-шарлотт, послушай, это море шепчет твое имя. И я обречен вспоминать о тебе каждый раз, когда я буду слышать шум прибоя. Я попался. Я погибаю. Есть только ты».

Она осталась. Она каждый день приходила в центр. Выбирала что-то. Консультировалась. Сумма ее заказа давно перевалила за сто тысяч евро, и босс Гулейхана произносил ее шепотом, боясь сглазить. Это был рекорд для такого захудалого магазина. Гюлейхан самодовольно улыбался и отрицал какие-то бы то ни было связи с сумасшедшей швейцаркой, кроме деловых. Но их уже видели целующимися. Он отвозил ее в отель. Он дарил ей огромные букеты и писал бесконечные смс. И сохранял счета для своего шефа. Ничего личного – это просто бизнес.

Она обещала заплатить…

А потом случилась трагедия. Ее карточки оказались заблокированными. В день оплаты. Муж заподозрил неладное и принял меры. Она плакала, как ребенок. Какой стыд! Она боялась посмотреть своему повелителю в глаза. Он не осуждал. Он не торопился. Он знал, что победит.

Она уехала домой, но поклялась, что вернется. Над Гюлейханом все смеялись. Но он не печалился. Он знал, что она вернется. С деньгами. Он никогда не проигрывал.

Он все еще изображал безумно влюбленного. Он обещал покончить с собой, если они скоро не увидятся. А его жена в это время родила сына. Но Шарлотт об этом не знала.

И она вернулась.

Помолодевшая, видимо, не обошлось без пластики и прочих женских хитростей, она прямо с самолета приехала в центр и заплатила за все. Она пошвыряла драгоценности в номере и стала ждать Гюлейхана. Он не брал трубку. Он был занят. Все поздравляли его с отличной сделкой. Но прятали глаза. Все понимали, что это уже слишком.

Он стал избегать ее. Он получил то, что хотел. Она была ему неинтересна. Ее разбитое и свихнувшееся старое сердце, возможно, полюбившее в последний раз, Гюлейхана не касалось. Она унижалась. Она была согласна остаться здесь навсегда. Но Гюлейхан был неумолим. Разлука показала мне, что я погубил тебя, Шарлотт. Ты – лучшее, что было в моей жизни. Отныне море будет петь мне о тебе. Но мы не можем быть вместе.

Она предложила деньги. Мы – деловые люди. Сколько, Гюлейкхан? Она так и не научилась произносить его имя. Брал же он у нее дорогие подарки. Теперь сумма в чеке может вырасти в разы. Решайся, любимый. Он отказался. И пропал. Теперь у него был повод. Она оскорбила его, решив, что его любовь – продается.

И тогда Шарлотт стала мстить. Она отнесла свои покупки к оценщику. И узнала, что реальная стоимость хваленых турецких камешков гораздо ниже. И она подала в суд. На магазин, на Гюлейхана, на весь мир. Поздно. Слишком поздно. Сорвав большой куш, Гюлейхан уволился. Он всегда выигрывал. Он умел уходить вовремя. Не оглядываясь…

Постарев внезапно и на целую жизнь, она плакала на берегу. А вечное море то хохотало, то плевалось пеной, то затихало, напевая что-то несчастной Шарлотт. И надо было как-то жить дальше…