Самолет
Вот как бы начать… как бы начать… У Сэмюэля Беккета это получалось неплохо, но я-то не он. А почему мне пришла эта мысль? А как она вообще может приходить?
Тогда уж лучше я просто буду писать то, что видел. Это ведь может каждый.
Когда я вошел в свою комнату, я увидел сломанный самолет. Игрушка была буквально раздроблена, игрушечные люди тоже были сломаны на части. И вот тогда, я сделал то же, что может каждый. Спросил у ребенка.
- Зачем ты сломал самолет и этих невинных людей?
И он сказал совершенно серьезно, глядя прямо в глаза, без лишних движений рук, которые могли бы послужить доказательством его детского вранья:
- Это не я.
Тогда я спросил у второго ребенка.
- Это не я, - был такой же ответ.
Я спросил у третьего.
- Это не я, это он, - сказал третий, указывая на первого.
И первый ответил:
- Нет-нет, это вообще он! – указывал на второго.
Второй посмотрел на меня и сказал, что эти игрушки были сломаны четвертым.
- Да нет же никакого четвертого, - недоумевая, ответил я.
- Есть-есть! – закричали все трое.
Мы искали по всем закоулкам комнаты четвертого, но так и не смогли найти.
- Послушайте, дети, - израсходовав терпение, сказал я, - зачем было ломать такой хороший самолет, он даже не китайский, а человечков этих зачем? Что они вам сделали?
Сначала было, они замялись, но потом начали вторить одно и то же.
- Это не мы, это не мы… Я бы не ломал человечков… я люблю этот самолет…
Долго мы искали виновного, а самолет и человечки по-прежнему валялись на полу и были безвозвратно сломаны.
- Таких уже не найти в магазине, и не склеишь ведь их, - почесывая затылок, сказал я.
Да, соглашались они, и спокойно выходили из комнаты. В моем детстве случись такая катастрофа, я бы плакал. Я бы никого не винил, сел бы на колени перед этими игрушками и плакал, потому что понимал бы, что не будет больше таких у меня игрушек, не будет больше самолетов и коллекции уникальных человечков, которым взмахом своей руки я мог придать жизнь.
А эти трое ушли играть с новыми игрушками, разойдясь по разным комнатам, они принялись ломать что-нибудь еще.
Сломанные игрушки – для них это всего ничего. С ними-то, с детьми этими, ничего не случится. Они-то знают, что их никто не накажет.
Я сидел на полу, непонятно зачем разбирая эти маленькие обломки, думал о том, как жестоки и хладнокровны, порой, могут быть дети. Я вспоминал, как смотрел в их равнодушные глаза, спрашивая «зачем?», «почему?», а потом слушая их заранее подготовленные ответы «это не мы», «это другой»…
Насколько убоги и раздражительны могут быть слова, насколько ценны и близки могут быть какие-то игрушки, насколько болезненны или безразличны могут быть поступки.
Проходит время, сломанные игрушки убраны, и новыми компенсированы.
Жизнь продолжается.